без малейшей интонации:
— Мириэн, я ясно дал понять. Больше не докучай мне.
Она слегка улыбнулась, сделав вид, что не уловила ни резкости, ни смысла сказанного.
— Не понимаю, о чём ты, — протянула она, чуть наклоняясь ближе. — Мы же идеально подходим друг другу. Ты это знаешь. Я вся — твоя. Всегда была.
Давид наконец поднял на неё взгляд. Ледяной. Пустой. Опасный.
— Сгинь, — сказал он тихо. И щёлкнул пальцами — коротко, без лишних движений. Через секунду рядом возник охранник. Вежливо, но безапелляционно он взял Мириэн под локоть. Та попыталась возразить, её лицо на мгновение дрогнуло, но сопротивляться она не стала — лишь бросила быстрый, острый взгляд в сторону Ванессы, прежде чем её увели.
Когда всё закончилось, Давид снова повернулся к столу, будто ничего не произошло.
— Прости, — сказал он спокойно. — Ненужный шум.
Ванесса молчала, всё ещё переваривая увиденное, но в её взгляде уже не было растерянности — только тихая, внимательная ясность.
Давид медленно выдохнул дым, задержав его на мгновение между ними, будто давая словам осесть.
— Я догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь, — сказал он спокойно, без давления, но с той самой уверенностью, от которой не прячутся. — И у тебя нет повода волноваться. Я верен тебе. Меня не интересуют другие женщины.
Он сделал короткую паузу, взгляд стал серьёзнее.
— И то поведение, которое я позволил себе с Мириэн… — уголок его губ дёрнулся. — С тобой я так никогда не поступлю.
Ванесса не ответила сразу. Она смотрела на него внимательно, изучающе, словно примеряла сказанное к реальности. Потом в её глазах что-то щёлкнуло — искра, азарт, вызов. Пустота, ещё недавно жившая в ней, будто отступила.
Она медленно расплылась в улыбке — не дерзкой, не наигранной, а опасно спокойной.
— Докажи, — сказала она тихо.
Давид убрал сигарету от губ, стряхнул пепел, выдыхая остатки дыма в сторону. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, на том, как она сидит — расслабленно, но собранно, будто уже сделала выбор.
Он усмехнулся — лениво, хищно.
— Идём, — сказал он, поднимаясь из-за стола и протягивая ей руку. — Докажу.
И в этом «докажу» не было ни спешки, ни бравады — только обещание, от которого у Ванессы перехватило дыхание.
Давид не стал тянуть. Он бросил на стол купюры, даже не пересчитывая, коротко кивнул официанту и, не выпуская руку Ванессы, повёл её прочь из ресторана — по коридору, где гул голосов быстро растворился, сменившись тишиной и мягким светом служебных ламп. Всё происходило стремительно, будто мир вокруг перестал иметь значение, остались только шаги, тепло ладони и напряжение между ними, звенящее сильнее любой музыки.
Дверь внедорожника захлопнулась глухо, замки щёлкнули почти неслышно, отсекая внешний мир. Внутри было темно и тесно — безопасно, как в коконе. Давид притянул Ванессу ближе, усадил к себе, удерживая так, словно боялся, что она исчезнет, если ослабить хватку. Несколько секунд он просто смотрел на неё — глаза в глаза, тяжело дыша, будто давая ей последний шанс отстраниться. Она не отстранилась.
Он наклонился первым. Поцелуй вышел глубоким, жадным, но в нём не было грубости — только сдерживаемая сила, которая слишком долго ждала выхода. Ванесса ответила сразу, пальцы вцепились в его плечи, словно проверяя: он настоящий, он здесь. Давид выдохнул ей в губы, на миг замер, а потом ладонь скользнула вверх, под край футболки, коснулась тёплой кожи — осторожно, почти бережно, как будто не тело трогал, а что-то куда более хрупкое.
Он оторвался на секунду, прижался лбом к её лбу.
— Скажи, если остановиться, — хрипло произнёс он.
Ванесса не ответила словами. Она лишь потянулась к нему снова, и в этом движении было больше доверия, чем в любых признаниях. Давид закрыл глаза, позволяя себе этот момент — не торопясь, не ломая, доказывая не напором, а тем, как держит, как целует, как остаётся рядом, не отпуская ни на шаг.
Мир снаружи мог подождать. Сейчас важны были только они. Тишину в салоне нарушало только их сбивчивое дыхание — два разных ритма, которые пытались найти общий пульс. Взгляд Давида был не просто страстным; он был воплощённым вопросом, сплавом тоски, одержимости и немого требования. И когда Ванесса не отвела глаз, этот взгляд перестал быть вопросом. Он стал приговором, вынесенным ими обоими.
Первый поцелуй не был нежным. Это было столкновение — губы, зубы, сдавленный стон, вырвавшийся непонятно от кого. Но в этом не было агрессии; была отчаянная необходимость подтвердить, что они здесь, вместе, за этой стальной дверью, отсекшей не просто улицу, а всю прежнюю жизнь. Давид целовал её так, словно выпивал, глотал, пытаясь вобрать в себя её суть. Она отвечала с той же яростью, пальцы впиваясь в волосы на его затылке, в складки его рубашки.
Ванесса потеряла счёт времени и пространству. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до жара его ладоней, скользивших по её спине. Она не заметила, как расстегнулась молния её платья, как соскользнули с плеч тонкие бретели. Прохлада воздуха и тепло его рук смешались в одно ощущение — полной беззащитности и абсолютного доверия. Ткань мягко сползла вниз, и он оторвался от её губ, чтобы приникнуть губами к ключице, к изгибу шеи, и каждый его поцелуй, каждый влажный след зажигал под кожей новую искру.
Он пересадил её к себе на колени, лицом к лицу, не прерывая этого медленного, методичного покорения. Его пальцы скользили по её бёдрам, снимая последние преграды, и она, замученная стыдом и желанием, лишь помогала ему сбросить всё лишнее коротким, почти неуклюжим движением. В темноте салона его глаза блестели, как у крупного хищника. Он не спрашивал разрешения. В этом больше не было нужды. Их диалог вёлся на языке учащённого дыхания, дрожащих пальцев и открытых взглядов.
Когда он вошёл в неё — медленно, преодолевая упругое сопротивление её тела, — Ванесса вскрикнула, прикусив губу. Ощущение было острым, кратким и тут же растворилась в нарастающей волне чего-то невообразимо большего. Он не начинал двигаться сразу, давая ей привыкнуть, вглядываясь в её лицо, искажённое смесью шока и наслаждения. А потом началось.
Его движения были не просто толчками. Это был ритмичный, мощный натиск, стирающий границы её «я». Каждое погружение заставляло её терять опору, и она цеплялась за его плечи, за шею, чувствуя, как мышцы спины играют под её ладонями. Давид держал её за талию, помогая ей двигаться в такт, направляя, полностью контролируя темп этой безумной пляски. Она чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое, сладкое, невыносимое напряжение. Оно копилось
