говорит.
Риелтор рассказывает паре о жизни, которую они могли бы там вести.
О том, как они будут допоздна смотреть «Секретные материалы» на диване, который они выбрали вместе, о том, как рано утром они будут готовить тосты, будучи ещё слишком уставшими, чтобы разговаривать, о детях, которые заработают свои первые шрамы на заднем дворе и будут плохо играть на инструментах в неподходящее время, и о том, как аромат их любимой свечи постепенно впитается в стены таким образом, что каждый раз, когда они, измученные, будут возвращаться из поездки и оставлять свои сумки за дверью, они будут по запаху чувствовать, что находятся там, где им самое место.
Все те моменты на протяжении дней, недель, месяцев, которые не отмечаются в календарях нарисованными от руки звёздочками или маленькими наклейками.
Это моменты, из которых складывается жизнь.
Не грандиозные жесты, а обыденные детали, которые со временем накапливаются, пока у вас не появится дом, а не просто жильё.
То, что имеет значение.
То, к чему я не перестаю стремиться.
Для меня существует только одно место, где я чувствую себя как дома, только один человек, которому я принадлежу.
* * *
— Милая? — мама отвечает сразу. — Что случилось?
— Ты занята, — говорю я.
— Нет, нет, подожди секунду, — голоса стихают, а затем обрываются, когда она закрывает дверь. — Что случилось?
— Мама. Ты явно чем-то занята, — говорю я.
— Я никогда не бываю слишком занята для тебя, — говорит она. — Расскажи мне, что происходит.
С чего начать?
— Папа приезжал навестить.
— О, чёрт, — говорит она. — Так вот зачем ему нужен был твой адрес? Я думала, он просто отправил тебе что-то по почте.
— Аналогично, — отвечаю я. — Но нет, он приезжал, — я опускаю часть об его новой жене. Он ушёл из её жизни, и она предпочитает, чтобы всё так и оставалось.
— Прости, — говорит она. — Я должна была спросить тебя, но он просто хотел уточнить адрес. Если бы я только знала...
— Нет, мам, всё в порядке, — говорю я. — Я бы сказала тебе дать ему адрес.
Она колеблется.
— Итак, как всё прошло?
— Замечательно, — признаю я. — А потом ужасно.
— То есть, как обычно, — подытоживает она.
— По сути, да.
— Он всегда был замечательным лишь какое-то время, — она вздыхает. — Мне жаль, милая. Я знаю, что это отстой.
— Так и есть, — на глаза наворачиваются слёзы. — Это так отстойно.
После паузы она говорит:
— Ты заслуживаешь лучшего отца. Я бы хотела дать тебе это.
— Ты и дала, — я вытираю сухие глаза, но в моём голосе больше слёз, чем когда-либо. — Ты всегда была для меня мамой и папой. И моим лучшим другом. Ты всегда была абсолютно всем для меня.
— О, малыш, — тихо говорит она. — Я люблю тебя больше всего на свете, вместе взятого. Но ни один человек не может быть всем, что нам нужно. Иногда я даже не могла хорошо выполнять роль твоей матери, не говоря уже о других вещах.
— Ты была идеальной, — говорю я. — Ты была великолепной.
— Возможно, великолепной, — соглашается она. — Но далека от идеала. Ты знаешь, сколько раз я засыпала на школьных концертах?
Я фыркаю.
— Нет.
— Ровно столько, сколько у тебя было этих самых концертов, — отвечает она.
Я хихикаю.
— Это всё равно что засыпать под мелодию в исполнении сорока пяти уличных кошек, воющих в течке.
— Мне ли не знать! — говорит она. — В моих мечтах пятиклассники пели так красиво.
Я опускаюсь на ковёр, закрываю лицо руками и трясусь от смеха.
— Если бы я могла сделать это снова, — говорит мама через секунду, — я бы не стала так часто таскать тебя с одного места на другое.
— Ты делала то, что должна была, — говорю я.
— Тогда я так и думала, — соглашается она. — Но, по правде говоря, я думаю, без этого мы обе могли бы быть счастливее. В той квартире, где мы впервые стали жить только вдвоём, помнишь?
— Да, — в моей груди разливается тепло. В том доме были тонкие стены и протекающие трубы, но мама всегда создавала впечатление, что мы отправляемся в приключение.
— Просто я так боялась, что не смогу справиться с этим самостоятельно, — продолжает она. — И так много решений, которые я принимала, были основаны на страхе перед тем, что может пойти не так, а не на надежде на то, что всё может сложиться хорошо. Каждый раз, когда этот страх давал о себе знать, я поднимала тебя и увозила подальше, вместо того чтобы столкнуться с возможным дискомфортом. Я никогда не рисковала.
— Ты была реалисткой, — говорю я ей.
— Милая, — она смеётся. — Я циник. А циник — это романтик, который слишком напуган, чтобы надеяться.
У меня такое чувство, будто мне в грудь вогнали гвоздь.
— Так вот кто я? — спрашиваю я её.
— Ты? — спрашивает она. — Ты, девочка моя, та, кем ты хочешь стать. Но я надеюсь, что в тебе всегда останется частичка той девочки, которая сидела у окна и надеялась на лучшее. Жизнь и так коротка, и без того, чтобы мы отговаривали себя от надежды и пытались избежать неприятных ощущений. Иногда нужно преодолеть дискомфорт, вместо того чтобы убегать.
И тогда я понимаю, что мне нужно сделать. Как бы сильно мне ни хотелось сбежать, это моя вина, и сначала я должна с этим разобраться.
— Спасибо, мам, — говорю я.
— Что именно я сделала? — спрашивает она.
— Ты рядом, — говорю я. — В любой момент, когда важно, ты всегда рядом. Когда я вырасту, я хочу быть тобой.
Она смеётся.
— О, боже, нет. Просто будь собой. Самой лучшей версией себя. Самой истинной версией себя.
Когда я заканчиваю разговор с ней, я сразу же отправляю Харви смс: «Как думаешь, ты сможешь уговорить Эшли на импровизированный вечер покера в следующий раз, когда Малдер будет с Дюком?»
Глава 33
Пятница, 9 августа
8 дней
В пятницу Эшли приходит на работу раньше меня.
Она не поднимает глаз, когда я обхожу вокруг стола, чтобы занять своё место, или когда я беру бумажный стаканчик с эмблемой «Фика», который уже стоит возле моей компьютерной мышки.
На его боку кто-то написал имя Эшли, но почему-то с кучей ошибок.
Краем глаза она замечает, что я нюхаю его, и её накрашенные розовым губы кривятся.
— Он не отравлен, если тебя это интересует.
— Я больше беспокоилась, что там окажется моча, — шучу я.
— Что ж, когда попробуешь, дай знать, если подумаешь, что в моём рационе слишком много кардамона.
Я снова принюхиваюсь и делаю глоток. Пряно-сладкое совершенство.
— Спасибо, — я
