что ты слишком остро отреагировала.
Эшли отстраняется.
— Ты действительно сделала это, но я могла бы оставить тебе голосовое сообщение, или смс-ку, или ещё что-нибудь, когда поняла, что это происходит. Вместо этого... — вздыхает она. — Вместо этого я ждала, чтобы, типа, подловить тебя.
Как будто выполняя крутой поворот налево, она говорит:
— Я говорила тебе, что выбрала семейного психолога для нас с Дюком? Даже несмотря на то, что он не согласился бы пойти к нему?
Я киваю.
— Ну, к тому времени, как назначили нашу первую встречу, мы расстались, но было уже слишком поздно отменять её, не заплатив гонорар. Поэтому я пошла. И я подумала, что пришла, чтобы, типа, пожаловаться на него. Что я, безусловно, и сделала.
— Конечно, — отвечаю я.
— Но я продолжала посещать психолога. И я поняла, что у меня есть одна склонность. Устраивать проверки. Например, как долго я могу находиться в комнате, прежде чем он оторвётся от телефона? Или, если я ничего не скажу, он когда-нибудь займётся стиркой? Или, если я никогда не предложу встретиться с друзьями или заняться чем-нибудь прикольным, будет ли он сам строить планы, или всё это ляжет на меня?
— В этом есть смысл. Я устала вести одни и те же разговоры снова и снова и никогда не получать иных результатов. Так что да, вы с Майлзом постепенно погружались в любовный пузырь и пропадали, но пусть тот из нас, кто никогда этого не делал, бросит первый камень или что-то в этом роде. Я хочу сказать, что ты не мой бывший муж, и это была не твоя четыреста двадцатая провинность. Ты меня продинамила. Подумаешь, важное событие. Такое случается.
— А что случилось с «Когда кто-то говорит тебе, каков он, поверь ему»? — спрашиваю я, всё ещё ожидая, что в полу откроется люк.
— Все твои поступки говорят мне о том, — отвечает Эшли, — что ты обычный человек. И это хорошо, потому что я не думаю, что у меня хватит духу дружить с кем-то идеальным. Не больше, чем я способна дружить с человеком, который десять раз в месяц говорит одно, а делает другое. Я тоже когда-нибудь причиню тебе боль. Я не хочу этого, но это случится. У меня есть ребёнок! У меня впереди целая жизнь! И у тебя тоже.
— Но я не хочу терять нашу дружбу из-за одной ссоры, просто потому, что боюсь, что это может повториться. Ты вроде как становишься важной для меня, Дафна.
— Вроде как? — пищу я.
— Вроде как очень важной, — поправляется она.
Я осознаю, что плачу, только когда вижу тревогу на лице Эшли.
— Эй! — она хватает меня за руки, впиваясь ногтями в мои бицепсы. — Всё в порядке! Правда!
— Я не хочу быть человеком, который так поступает с людьми, — говорю я. — Может быть, в этом и проблема. Может быть, именно поэтому я не могу... Я не могу...
— Дафна. Успокойся на секундочку, — говорит она, как-то строго, но без злобы. — Расскажи мне, что происходит.
Я качаю головой.
— Мы говорим о нас. Я могу разобраться с другими вещами позже.
— Милая! — она тянет меня к себе и усаживает в изножье своей обитой бархатом кровати. — Друзья обсуждают другие вещи.
Когда я встречаюсь с Эшли взглядом, она озабоченно хмурится. Тогда я чувствую сильную любовь к ней и новый стыд за то, что могла забыть о дне рождения этого человека, сожаление о том, что пропустила то, что, честно говоря, могло бы стать потрясающим субботним вечером. После всего, что случилось с папой, я так сильно хотела сбежать от себя, от своей жизни, что забыла обо всех тех прекрасных маленьких кусочках её, которые я последние несколько месяцев собирала как морское стекло. То, что никто не может у меня отнять.
Я шмыгаю носом.
— Всё правда в порядке. Я чувствую себя лучше, когда мы вот так поговорили обо всём.
— Эй, — говорит она. — Помнишь меня? Эшли? Я всегда хочу поговорить об этом. Так что отмотай назад. Это из-за того, что ты гадишь там, где ешь, или из-за Майлза?
(Гадишь там, где ешь — метафора, которой описывают человека, который заводит отношения с человеком, с которым в случае расставания он не сможет порвать контакты полностью — например, отношения на работе, с общими друзьями, в данном случае отношения с соседом по комнате, — прим)
— Никто не гадил в процессе, — говорю я. — Я не настолько готова к экспериментам.
— Чёрт возьми! — восклицает Эшли, услышав невербальное подтверждение. Она подаётся вперёд, понижая голос. — Это случилось! Как это было? Он, типа, всё время с любовью смотрел тебе в глаза? Он похож на того, кто смотрит с любовью.
Мои щёки горят.
— Нет, мы не смотрели друг другу в глаза сорок минут подряд.
— Сорок минут? — вскрикивает она.
— Не разом! — спешу добавить я. — Это были скорее очень напряжённые пятнадцать минут, период восстановления, а затем более спокойные тридцать минут спустя.
— Окей, вот это меня удивляет, — говорит она.
— Поверь мне, — говорю я. — Я прекрасно понимаю, как мало общего между нами.
Она усмехается.
— Нет, вы двое выглядите абсолютно подходящей друг другу парой. Я просто представляла, что Майлз будет настолько нетерпелив, что рванёт прямиком до финишной черты, не соблюдая приличий.
— Приличия были, — говорю я.
— Горячие, обаятельные парни никогда не учатся трудиться для достижения цели, — размышляет она.
— Он очень даже потрудился, — я сразу же хочу взять свои слова обратно.
У меня никогда раньше не было такой дружбы, какую можно увидеть у женщин в кино, когда они не скупятся ни на мерзкие, ни на пошлые подробности; лучшая подруга, которая в тринадцать лет учит тебя вставлять тампон или пишет тебе смс из ванной в ту ночь, когда она в первый раз переспала с кем-то.
Сэди была ближе всех к этому, но она выросла с братьями, и у неё всегда было больше друзей-парней, чем девушек. Она была разговорчивой и забавной, но никогда не говорила открыто о таких вещах.
И, несмотря на то, что мы стали близки с Эшли, я также переживаю, что это предательство. Я не знаю, как Майлз отнёсся бы к тому, что я поделилась этим. У меня возникает несколько нелепая мысль, что я должна была спросить его об этом во время нашего последнего разговора.
На самом деле, в этом нет ничего смешного. Я легко могу представить себе этот разговор и то, насколько странным было бы спросить: «Могу я рассказать Эшли?»
Что только усугубляет моё эмоциональное похмелье и смущение. Каждый раз, когда я думаю
