трикотажное платье, которое она одолжила мне сегодня на работу, умудрилось болтаться у меня на груди, как два сдутых воздушных шарика.
Во вторник, по пути домой, мы заглянули в кофейный киоск неподалеку от её дома. Эшли не из тех, кто привык вставать рано, и мы почти не разговариваем, пока не приходим на работу, и в этот момент её первые настоящие слова за день звучат так:
— Вау! Может, тебе стоит переехать ко мне? Я могла бы приходить вовремя каждый день.
— Мы опаздываем на четыре минуты, — замечаю я.
— Это на четыре минуты раньше, чем обычно, — говорит она.
— Не думаю, что наша дружба выживет, если я перееду к тебе, — отвечаю я.
— Я не уверена, что мы сами смогли бы это пережить, — говорит она. — Это было бы похоже на безумный ситком восьмидесятых, с каким-то зловещим закадровым смехом.
— Что это за идея насчёт того, чтобы вы съехались? — спрашивает Харви, выходя из своего кабинета с кружкой в руке.
— Мы не собираемся съезжаться, — говорим мы с Эшли в один голос.
— Рад это слышать, — говорит он. — Опоздания одной из вас можно терпеть, пока вторая приходит рано.
— И кто из нас кто? — спрашивает Эшли с притворным непониманием.
После работы мы покупаем буррито, а затем забираем Малдера с репетиции оркестра после школы.
— Это моя подруга Дафна, — говорит она ему, когда он забирается на заднее сиденье её хэтчбека с футляром для тромбона, почти таким же большим, как он сам. — Дафна, это Малдер.
— Привет! — я машу рукой.
Я ожидаю, что он не отреагирует на это, но, несмотря на то, что его внешний вид в целом отражает это, он вежливо кивает и говорит:
— Приятно познакомиться, Дафна.
— Мне тоже! — отзываюсь я.
— Она поживёт у нас пару дней, — говорит ему Эшли.
— Круто, — он достаёт из рюкзака портативную видеоигру. Эшли спрашивает, как прошёл его день, и он подтверждает, что было «так скучно, что он чуть не умер», а также что «Рикки Лэндис блевал на первом уроке, а Тинсли Джи» — у него в классе две Тинсли — было «так противно, что её тоже вырвало».
Затем, не переводя дыхания, он спрашивает, что у нас на ужин, и Эшли подбрасывает пакет с буррито в воздух.
Минуту спустя он добавляет:
— Не слишком ли вы, ребята, староваты для вечеринок с ночёвкой?
Эшли выглядит ужаснувшейся. Я гогочу, пока она не просит Малдера угадать, сколько мне лет.
Он простодушно отвечает:
— Я не знаю. Сорок пять?
И теперь уже она гогочет.
— Это больше, чем твоей маме, — замечаю я.
Он просто пожимает плечами и возвращается к своей игре.
В среду, после работы, я закрываюсь в комнате для гостей, чтобы пройти видео-собеседование с Аникой и Клэем, районным менеджером библиотеки Оушен-Сити и менеджером филиала, соответственно.
— Как скоро вы сможете приехать? — спрашивает Аника с солнечной улыбкой, когда мы прощаемся.
Моё сердце подскакивает к горлу, но голос остаётся ровным.
— Как только подам заявление об увольнении и отработаю две недели.
Аника и Клэй обмениваются улыбками. Я редко бываю самым уверенным в себе человеком в комнате, но я на девяносто девять процентов уверена, что вакансия у меня в кармане, когда Клэй говорит:
— Мы свяжемся как можно скорее.
Когда я выхожу из комнаты для гостей, Эшли ждёт меня в коридоре с шампанским.
— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — говорит она, — но я хочу, чтобы ты была счастлива.
К четвергу я уже опережаю планы по организации «Читательского Марафона», но Эшли звонят из школы на работу, чтобы она забрала Малдера пораньше, потому что он наконец-то подхватил ту заразу с тошнотой, которая гуляла у него в классе.
Меньше всего мне сейчас нужно заболеть, и я подумываю о том, чтобы на следующие два дня вернуться в квартиру. Вместо этого я в два раза чаще мою руки.
К полудню пятницы Малдер пишет Эшли, что сегодня его вообще не тошнило. Пока ни у неё, ни у меня нет никаких симптомов, так что всё выглядит оптимистично.
Пока я не вспоминаю, что забыла захватить пару пакетов с призами, которые хранила у себя под кроватью.
Я говорю себе, что Майлз уже будет на работе, когда я доберусь туда, но, по правде говоря, я испытываю судьбу.
Если вселенная хочет, чтобы мы встретились, мы обязательно встретимся.
Но его там нет.
Его так явно нет дома, что я задаюсь вопросом, не остановился ли он где-нибудь в другом месте, и тут же сожалею об этой мысли, потому что теперь она обязательно вернётся, когда я буду лежать сегодня вечером в кровати в гостевой комнате Эшли.
То, что в квартире чисто, освещение не включено, травкой вообще не пахнет, ещё не значит, что Майлз спал где-то в другом месте.
Слова Питера эхом отдаются во мне: «Они снова сойдутся. Ты ведь знаешь это, правда?».
Я отказываюсь допускать эту мысль. Отчасти потому, что я в это не верю, а отчасти потому, что у меня нет на это моральных сил.
На улице ещё не стемнело, но шторы опущены, и всё погружено в тень. Я пробираюсь в свою комнату, не включая свет, и достаю пакеты из-под кровати.
Когда я встаю, чтобы уйти, что-то привлекает мой взгляд к углу моего комода, к той его части, которая ближе всего к двери.
Маленькая белая коробочка.
Моё сердце замирает. Я почти уверена, что это коробка с помадкой, но открываю её, чтобы убедиться: шоколадная.
Я уже собираюсь выбросить её в мусорное ведро, когда замечаю там скомканную папину записку.
Мне совсем не хочется это читать, но я также думаю о том, что сказала мама — что не стоит тратить время, лишать себя надежды и избегать всего, что может причинить боль.
Теперь я понимаю, сколько времени я впустую потратила на это.
Я перестала пытаться завести друзей, от которых мне пришлось бы отдалиться. Я предпочла, чтобы наша с Сэди дружба угасла, вместо того чтобы пойти ей навстречу и узнать раз и навсегда, что на самом деле я ничего не значу.
Когда Питер бросил меня, моя жизнь резко сузилась, не только из-за него, но и из-за меня. Я не хотела идти туда, где могла бы столкнуться с ним. Я не хотела, чтобы мне напоминали о моём разбитом сердце.
И я не оправдываю все его недостатки, но я не знала, что папа женился, потому что даже не прочла поздравительную открытку на свой день рождения.
Я думаю также об Эшли и её бывшем,
