что он подумает?
Мама делает паузу. — Скорее всего, то, что я скажу ему думать.
Я хихикаю, а потом икаю. Как дерзко с её стороны.
У двери она возится с зонтом и в последний раз оглядывается вокруг.
— То, что ты сделала с этим домом, невероятно.
Я помогаю ей надеть пальто. — Тебе нравится?
— Очень. Честно, раньше я никогда не понимала это место. А теперь, кажется, понимаю.
Я киваю. Лучше и не скажешь.
— И, Мина, — она оборачивается в открытом дверном проёме, обрамлённая шелковистой влажностью снаружи. — Ты была права. Начать всё заново невозможно. Но это не значит, что нельзя начать по-новому.
Она оставляет меня стоять, моргая, с головой, полной вихря мыслей.
Это не значит, что нельзя начать по-новому.
Из уст моей собственной матери — человека, у которого больше причин цепляться за прошлое, чем у кого бы то ни было из всех, кого я знаю.
После
В серое ноябрьское утро, за неделю до моего отъезда в Грецию, я думаю о Майкле — и мне не больно.
Я сижу за рабочим столом в гостиной и пишу медицинскую статью: моя практичная сторона решила не увольняться, пока эта работа с путешествиями не начнёт приносить деньги. Мысли ускользают. Я смотрю мимо компьютера и вспоминаю, как Майкл однажды подкрался сзади и прижался к моей шее раскрытыми губами. Ранее мы поссорились из-за Парижа. Я хотела ехать, он нет. Он просидел час, запершись в своём кабинете, а потом спустился вниз и извинился руками, языком. Он наклонил меня над столом и признавался в сожалениях так, как делал это всегда. Я вскрикнула, выгнулась ему навстречу и попросила ещё. И он дал. Он всегда давал мне это.
Дождь струится по оконным стёклам. В моём сознании словно собираются ручейки, отражая истины, на которые я раньше не решалась смотреть слишком внимательно.
У нас с Майклом была зашкаливающая сексуальная химия, правда была, с самого первого момента, когда он швырнул меня на кухонный остров в нашем доме в Сиэтле и потерялся во мне. Но ни один из нас так и не научился понимать, что на самом деле нужно другому. Как по-настоящему соединиться.
Я откатываю кресло назад. Кабинет Майкла будто шепчет, манит меня к лестнице. Мои шаги гулко отдаются, как барабанная дробь, ведущая вперёд.
Наверху я распахиваю дверь.
Пол усыпан вырезками. Сначала я подбираю бумаги о разводе, задерживаясь на странице с подписью моего мужа.
Теперь, когда я смотрю на неё вблизи, буквы кажутся дрожащими. Мельче, чем обычный почерк Майкла. Я обвожу пальцем чернильные петли и впервые задаюсь вопросом: а что если он подписал их не из жестокости, а из чувства вины? Мог ли он понять то, что я только сейчас начинаю осознавать?
Что мы никогда не подходили друг другу? Что мы жили вполсилы? Что, несмотря на всё, что он у меня отнял — четырнадцать лет, жизнь, о которой я всегда мечтала, я никогда по-настоящему не была его, по крайней мере так, как мне казалось?
Мне приходит мысль, и я проверяю дату рядом с его подписью — за семь месяцев до его смерти.
И действительно, когда я лезу в картотеку за его медицинскими записями, нахожу отчёт о биопсии, датированный тремя днями позже. А значит, Майкл подписал эти бумаги в ту неделю, когда думал, что у него рак.
Я зажмуриваюсь и прижимаю документы к груди. Как я понимаю, вначале он держал меня при себе не только как напарника по ответственности в своей борьбе с алкоголем, но и как некий трофей — осязаемое доказательство своей победы над мужчиной, который его затмевал и, в его представлении, забрал Лили. Со временем Майкл начал по-настоящему заботиться обо мне, но в глубине душизнал, что поступил неправильно. Он никогда не подписал бы эти бумаги, если бы не чувствовал вины.
Сдерживая дыхание, я откладываю документы и собираю журнальные вырезки.
Теперь они выглядят совсем иначе. Грейсон по-прежнему кажется измученным, но теперь я вижу себя в тенях за его глазами и в складках у рта. Я вижу человека, для которого горе и любовь одно и то же.
Я отношу стопку вниз и кладу рядом с зажжённым фонарём. На верхней фотографии Грейсон — на той яхте, без рубашки, с хмурым выражением лица, прижав ладонь к груди, словно пытаясь удержать имя у самого сердца.
Моё имя, выжженное на его сердце.
В горле встаёт ком. Я нахожу телефон на столе и открываю список контактов. Я сохранила его номер той ночью в Миллбруке, после того как он разблокировал меня. Нажимаю на значок сообщения.
Я скучаю по тебе, — печатаю я. До сих пор. Всегда.
Палец зависает над кнопкой «Отправить». Я перечитываю сообщение раз двадцать.
Эти слова правда. Самая глубокая и самая пугающая из всех, что живут во мне. Но в голове звучат и другие слова — последние, которые Грейсон сказал мне в домике.
Мне нужно понять, кто я без тебя. Потому что сейчас я понятия не имею.
В конце концов, я нажимаю «Удалить», а затем поднимаюсь наверх за паспортом.
После
В ночь перед отъездом Кейт приходит с подарками: соломенной шляпой с широкими полями и DVD с «Мандолиной капитана Корелли».
В гостиной я крепко обнимаю её, потом водружаю шляпу себе на голову и разглядываю диск.
— DVD? Ого. Я и не знала, что они ещё существуют. Не уверена, что у меня вообще есть, на чём это смотреть.
Кейт пожимает плечами. — Не страшно. Если что, можно найти в интернете.
— Ладно. Но почему именно этот фильм? Ты же вроде говорила, что Николас Кейдж похож на бассет-хаунда?
— Да. Потому что так и есть. Но почитай аннотацию. Там про двух людей, которые много занимаются сексом. В Греции. В сущности, ровно тем же ты будешь заниматься примерно через неделю.
Я скептически пробегаю глазами описание.
— Ты в курсе, что это вообще-то военный фильм?
— О, — говорит она. — Хм. Ну тогда можно просто промотать до голых сцен.
Я фыркаю. — Меня устраивает.
Через десять минут мы выясняем, что DVD-плеера у меня действительно нет, и как раз гуглим, на каком стриминге найти фильм, когда звонит телефон. На экране высвечивается фотография моей мамы из какой-то давней поездки в Айдахо.
— Подожди, — я протягиваю Кейт пульт. — Алло?
— Мина? — голос у мамы запыхавшийся.
— Привет, мам. Что случилось? Ты в порядке?
— Да, солнышко, всё хорошо. Я просто хотела спросить, ты уже
