его сжимаю. Но меня такие эмоции сейчас обуревают, что я сдержаться не могу!
— Ясь, ну, ты поаккуратнее, что ли! — просит Лаванда, с подозрением всматриваясь в мое лицо. — У нас шаров пудрового цвета и так маловато, а ты прям, как нарочно, именно их взрываешь и взрываешь!
Упс! Беру из упаковки белые, которых много.
Смещаюсь еще на пару шагов ближе к двери, чтобы лучше слышать…
— А ты что?
— Заставил Миланку одеться и повез в травмпункт, чтобы засвидетельствовали, что я ее не трогал и никак не принуждал.
— А они что?
— Засвидетельствовали. Полового акта не было, побоев или там синяков тоже нет.
— Фотку покажи!
— Какую? Из травмпункта?
— Да нет, Миланки этой твоей!
— Лёха, чего это моей, а? Я ее и пальцем не трогал! И в мыслях такого не было! Да она же ребенок совсем! Я что, по-твоему, совсем мудак?
Елки! Он еще сомневается! Конечно, мудак! Вот я, например, тоже могу подписаться под этим его определением! Еще какой мудак!
А эта история — позорище просто! Жесть какая!
Я так увлекаюсь подслушиванием, что совсем про шарики забываю. Так и стою с насосом, застыв у двери с открытым ртом и ловлю каждое слово. Даже не замечаю, что рядом пристраивается Лаванда. И тоже с интересом прислушивается к разговору нашего начальства.
— О-о, Никит, да тут деваха-то скороспелая. На вид ей лет двадцать, не меньше! Губы накачала, татуаж бровей, ресниц, а ногти! Пантера, а не девка!
— Блять, Лёха, я ее с одиннадцати лет растил! У меня никогда на ее счет и в мыслях не было ничего такого.
— А у нее?
Воронец тяжело и раздраженно вздыхает.
— А у нее, походу, было…
— А что Миланка в травмпункте говорила?
— Там, в основном, Илона говорила… Что? Ну, то и говорила, что я якобы периодически к её дочери приставал, что она замечала странности в моем поведении.
— Да ей-то так тебя подставлять зачем?
— А я ее вчера поймал на измене и, естественно, собрался подавать на развод.
— Да-а-а, Никитос, вот это у тебя вчера денек был!
— Эх, а я бы такому, как наш новый красивый шеф, ни за что изменять бы не стала! — вдруг раздается за моей спиной голосом Лаванды.
Резво поворачиваюсь к ней. Ну, точно! Подслушивала!
— А что? — по моему осуждающему взгляду читает мысли она. — Тебе можно, а мне нельзя, да? Тоже, между прочим, интересно!
В ангар открывает входную дверь Тимофей и, видимо, сквозняком тут же резко захлопывает дверь в кабинет, практически перед нашими с Лавандой носами!
Отскакиваем с ней синхронно с криком ужаса. Выпускаем под потолок два, накачанных гелием шарика.
Ну, вот! Как жаль, так и не узнаю, чем там дело закончилось!
Но в глубине души… Где-то очень глубоко… Я даже немножко рада, что с Воронцом произошла такая, вот неприятная история. Потому что… За столько лет просто вот до жути привыкла желать ему всяческих бед…
— Ну, ёлки! Я только сремянку в фургон отнес! — тут же начинает на нас ругаться Тимофей.
— Тимоша, ну, пожалуйста! Ну, достань! — хлопает черными ресницами милашка Лаванда. И по уши влюбленный в нее Тимофей, естественно, идет за стремянкой, чтобы достать шарики.
Возвращается буквально через пару минут, ставит стремянку, залезает и начинает доставать шарики — потолок высокий, поэтому это не так-то просто.
— Вы знаете, — приглушенным голосом вдруг заявляет Лаванда, придерживая стремянку. — Я однажды одна здесь вечером сидела, придумывала каркас для оформления входа в свадебный зал. И вооон оттуда, да-да, со стороны бабкиной части дома, услышала пение.
— Ой, — отмахиваюсь я. — Не верю я во все эти глупости!
И тут вдруг именно с той стороны, куда она показывала, доносится жуткий грохот! Просто вот как будто кто-то взял большой железный таз и лупит по нему металлической палкой!
Лаванда от неожиданности бросает стремянку. Тимофей падает. Я шугаюсь в сторону, попадая в руки… Ну, Воронца, естественно!
Он ловко ловит, сжимая и удерживая от падения. Но сам, видимо, цепляется ногой на оставленный Тимофеем на полу инструмент и мы начинаем падать.
Он на пол. Я сверху. Вполне даже аккуратно приземляюсь. Ровнехонько на него. Едва успеваю выставить руки по обе стороны от его головы, чтобы не врезаться лицом в лицо!
Где-то стонет от боли Тимофей. Где-то причитает над ним Лаванда. Где-то кто-то все так же бьёт в металлический таз, а шеф пораженно созерцает открывшийся перед ним в ангаре бардак… А я лежу на Воронце и с восхищением рассматриваю чёрные крапинки на шоколадных радужках его глаз…
11 глава. Сумасшедшая
— Какая ты красивая, — с ужасом слышу произносимое мною же самим.
Воронец, ты точно умом тронулся! Это же — Зараза! А тебе, походу, мало проблем с бабами, ты ещё одну хочешь до кучи? Так Зараза тебе легко обеспечит парочку!
Но если она реально красивая⁈ Разве я виноват?
— Ты головой звезданулся? — спрашивает она почти ласково, подозрительно сощуривая свои чёрные глазищи.
— Да, — вру я. — И боюсь, заработал из-за тебя сотрясение.
Пусть лучше уж будет хоть такое объяснение, чем правда.
— Да почему это «из-за меня»? Ты сам на меня напал!
— Да нет! Это ты в меня врезалась и сбила с ног!
Начинает ерзать, пытаясь с меня встать. Неаккуратно проезжается бедром по ширинке. И… естественно, Зараза! Я ж живой человек! И да, у меня всё работает, как надо!
Округляет глаза так сильно, что мне даже смешно становится.
— Ты совсем обалдел? — спрашивает, как будто от меня подобные вещи как-то зависят.
— Да я то тут при чем? Ты на меня практически верхом уселась. А это — нормальная мужская реакция.
— Ну, тогда я не удивлюсь, если с такими реакциями ты реально скоро сядешь…
Чего? Она слышала, получается! Да точно слышала! Иначе бы не смотрела так осуждающе!
Оглядываюсь вокруг. Все заняты вытаскиванием из-под стремянки пострадавшего парня, на нас совсем никто не обращает внимания.
Подхватываюсь с пола, ловлю её за руку и, пока не додумалась поорать, тащу через кабинет Золотарёва, который и не кабинет вовсе, а проходной двор какой-то, прямо туда, в старую пристройку, в которой Леха что там… Комнату страха сделать хочет?
— Куда ты меня тащишь? — пищит она.
— Обсудить вопрос моих реакций.
— Беру свои слова обратно, — тут же сдаётся, не принимая бой.
— Поздно, дорогая моя!
Залетаю вместе с ней в тёмную, какую-то жутко тесную, занавешенную непонятными тряпками внутри, комнату. Здесь неожиданно тихо. Как будто имеется специально созданная звукоизоляция. И ничего не слышно абсолютно извне, словно
