встать.
Он засовывает оружие в карман плаща и поднимает меня, подхватив под мышки, благоразумно не обращая внимания на мои стоны от боли и на то, что я не могу стоять на ногах. Я тяжело опираюсь на него, втягивая воздух сквозь зубы.
Он кричит что-то по-немецки своим товарищам, которые тут же встают передо мной и смотрят на меня так, будто я скот на фермерском аукционе.
Я скалю зубы, как животное.
— Да, любуйтесь, мудаки. В этом дерьме, на которое вы смотрите, виноваты вы. Если бы вы прикрывали мой тыл, как должны были, у меня не было бы столько гребаных дырок!
Один из них пожимает плечами.
— У меня гипогликемия. Мы останавливались перекусить.
Я бросаю на него злобный взгляд.
— Если я не сдохну, я убью тебя.
Ему еще хватает наглости выглядеть оскорбленным. Затем он чопорно заявляет: — Что ж, это было бы очень неудобно для тебя, поскольку именно я запомнил номер белого грузового фургона с тонированными стеклами, который только что промчался по улице. — Он поджимает губы. — Интересно, кто бы там мог быть.
Мой шок настолько силен, что я чуть не падаю замертво.
— Передай эти данные в «Метрикс», чтобы они могли его отследить, гребаный ты кретин! Какого черта ты ждешь?
Снаружи вой сирен достигает крещендо. Кажется, что целая колонна машин с визгом тормозов останавливается. Через балконные окна я вижу, что стены многоквартирного дома через дорогу освещены мигающими красно-белыми огнями.
Копы.
Блядь.
Единственный выход – вниз по парадной лестнице, прямо к ним в руки.
Когда я издаю крик отчаяния, высокий немец, поддерживающий меня, закатывает глаза.
— Вы, американцы, такие драматичные. Я разберусь.
Он передает меня одному из своих, решительно выходит за дверь, ловко перешагивая через трупы, а затем спускается по лестнице.
— Он что, пошел с ними поздороваться?
Пока я смотрю ему вслед с отвисшей челюстью, тот чопорный произносит: — Не беспокойся об этом. У Гюнтера есть друзья в верхах.
У меня нет времени спрашивать, насколько высоко, потому что мой мозг решает, что с него хватит этой адской боли и кровопотери и что сейчас самое время взять отпуск.
Комната погружается во тьму, и я падаю.
Через какое-то время я резко прихожу в себя, сердце колотится так, будто его запустили с помощью дефибриллятора.
Я в кузове машины скорой помощи, нижняя часть моего тела прикрыта белой простыней. Мы мчимся по улице на максимальной скорости, виляя из стороны в сторону под вой сирен.
На узкой кушетке напротив меня спокойно сидит Киллиан, безупречный в том же самом дорогом костюме, который был на нем во время нашей встречи в соборе Святого Стефана сегодня днем.
— Вопрос, — говорит он, заметив, что я очнулся. — Почему ты голый?
— Где Эва? — реву я. — Что происходит? Если ты хоть как-то причастен к тому, что Димитрий нас нашел, я тебя убью!
Он с интересом смотрит на меня, приподняв брови.
— У тебя много энергии для человека, который должен быть мертв.
Когда я бросаюсь на него, наполовину скатившись с носилок, Киллиан толкает меня обратно, уперев ладонь мне в грудь, и ругается.
— Успокойся! Ты сделаешь себе только хуже!
Я бы хотел послать его куда подальше, но слишком занят тем, что стону от боли. Я лежу на спине с закрытыми глазами и издаю звуки, как животное, которое сбила машина и которое умирает на обочине.
— Да, так-то лучше. А теперь, если ты заткнешься хоть на полсекунды, я расскажу.
Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Эва. Начни с этого.
Вздох Киллиана глубок и драматичен. Он достает из кармана пиджака шелковый платок и стирает мою кровь со своей руки. — Иисус, Мария и Иосиф. В жизни не встречал двух более упрямых людей.
Скорую заносит на повороте, шины визжат. Водитель, кажется, невероятно спешит. Должно быть, я в худшем состоянии, чем думаю.
— Я перехватил звонок твоих немецких друзей в штаб-квартиру «Метрикс», когда они докладывали обстановку…
— Ты шпионил за немцами? Как?
— Я шпион, вот как. Помолчи. Как я уже говорил…
— Димитрий забрал Эву. Выпусти меня из машины скорой помощи. Я должен вернуть ее.
— Отличный план, — сухо отвечает он, отбрасывая окровавленный кусок шелка. — Ты, похоже, в идеальной форме, чтобы гнаться за вооруженным психопатом в окружении таких же вооруженных телохранителей.
— Бывало и хуже. — Я заставляю себя дышать через нос, чтобы не пыхтеть, как собака. Невероятно сложно поддерживать нормальный ритм дыхания, когда твое тело думает, что умирает.
— Понятно. И ты наденешь штаны перед атакой, или планируешь бороться с Димитрием одетым в древнегреческом стиле? Что ему, кстати, может даже понравиться.
— Пошел ты, Киллиан.
Он выдыхает, неодобрительно качая головой.
— Понятия не имею, что она в тебе нашла. Тебе катастрофически не хватает обаяния.
— Раньше ты говорил, что высокого мнения обо мне.
— Я сказал это только для того, чтобы расположить Эву к себе.
Когда я свирепо смотрю на него, он снова вздыхает.
— Я шучу. Ты слишком облегчаешь мне задачу, приятель.
— Когда дело касается тебя, мое чувство юмора куда-то улетучивается. И я не собираюсь ни в какую больницу, так что останови эту гребаную скорую и выпусти меня.
— Я никогда не говорил, что мы едем в больницу.
Мы смотрим друг на друга, пока скорая закладывает очередной резкий поворот; меня швыряет об стену и едва не сбрасывает Киллиана с его сиденья.
— Правда? Значит, мы участвуем в автомобильной погоне, о которой я не знаю? Потому что этот водитель – маньяк.
— Я сказал ему, что дам тысячу евро, если он доберется туда меньше чем за десять минут.
— Туда? Куда это «туда»?
Сирены замолкают, машина скорой помощи с визгом останавливается, и Киллиан улыбается.
— Сюда.
Когда водитель распахивает задние двери, я вижу, что мы находимся на каком-то складе. Позади нас бесшумно опускаются большие металлические ворота. Потолки высокие, свет тусклый, и слышится странное электрическое гудение, исходящее от какого-то большого скрытого из виду механизма.
Здесь царит атмосфера, как в логове серийного убийцы.
— Не смотри на меня так, — замечает Киллиан. — Я привез тебя сюда не для того, чтобы убить. Если бы я хотел твоей смерти, я бы просто позволил тебе истечь кровью там, откуда мы приехали. Это
