мы совсем одни.
Когда я, наконец, отрываюсь, чтобы вдохнуть, я вижу, как Грейсон вытягивает руку и показывает средний палец подростку с навороченной камерой, который с энтузиазмом нас фотографирует.
Я опускаю его руку.
— Боже мой, что ты делаешь? Это что, так будет выглядеть жизнь с тобой?
Его ухмылка становится хищной. — Ещё не поздно передумать.
Я делаю вид, что размышляю.
— Знаешь, что? — Он снова целует меня. — Неважно. Слишком поздно, чтобы менять решение. Понятия не имею, зачем я это сказал.
Я обнимаю его за талию.
— Ну, в таком случае, думаю, ты должен тому бедному мальчику извинения. Он ведь, наверное, просто… как ты говорил? Бедный, голодный парень, который любит фотографировать? Дай ему хоть что-то полезное.
Его глаза сужаются. — Например?
Я веду пальцами вверх по его груди.
— Можешь позволить ему сфотографировать твою татуировку. Мою татуировку. Пусть он будет первым.
Он выглядит явно недовольным.
— Ты хочешь, чтобы я прямоздесь задрал майку? Перед всеми этими людьми?
Я ухмыляюсь. — А почему бы и нет?
Он тяжело вздыхает, но в итоге всё-таки делает это, глядя на меня с притворно-мученическим выражением. Где-то за нами девушка визжит от восторга, подросток лихорадочно щёлкает камерой, и это, пожалуй, самая нелепая ситуация, в которой я когда-либо участвовала, и одновременно одна из самых опьяняющих.
У стойки регистрации Грейсон выкладывает кредитку и покупает билет в Афины за три тысячи шестьсот долларов в последнюю минуту.
Я морщусь, когда он подписывает чек и отбрасывает ручку. Девушка за стойкой, лет двадцати с небольшим, смотрит на него с откровенным благоговением.
— Ты уверен? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
— Я всё ещё должен тебе билет в Грецию, разве нет? По крайней мере, в этот раз ты позволяешь мне его купить. Пусть даже для себя.
Я вспоминаю тот день на тротуаре у дома моей двоюродной тёти.
— А как ты вообще собирался тогда платить за мой билет? Ты же был на мели.
— Абсолютно. Но у меня была кредитка Майкла. Ты даже не представляешь, как я был разочарован, что не увидел его лицо после списания.
Он усмехается — мягко и печально.
Я отвечаю такой же улыбкой.
— В общем, — продолжает он, — сейчас я могу себе это позволить. Не то чтобы я был богат, или что-то в этом роде. Ты же это понимаешь? Я потратил телевизионные деньги на машину, но… я живу в обычном доме, как обычный парень.
— Правда? — Я поднимаю брови. — А я думала, все знаменитости богатые.
— Хотелось бы. Но, по сути, я всего лишь фотограф.
Мои пальцы проскальзывают в щель между его футболкой и джинсами, касаясь тёплых, твёрдых мышц. Боже, я никак не могу перестать его трогать.
— Ничего страшного. Я не против быть твоей «мамочкой». Хотя тебе, возможно, придётся постоянно доказывать, что ты это заслужил.
Он ухмыляется. — Да ну?
— Ага.
— Думаю, с этим я справлюсь, — говорит он.
Начало
Я держу Грейсона за руку, пока мы взлетаем.
Он не боится, по крайней мере, так он говорит. Не так, как боялся Майкл. Но его внутренний пилот знает: взлёт и посадка — самые рискованные моменты, а судьба Лили оставила в нём тень сомнения, если не настоящую фобию.
Он прислоняет голову к спинке кресла и закрывает глаза, а я нежно вожу круги большим пальцем по тыльной стороне его ладони и смотрю, как окутанная туманом земля уходит вниз.
Прошлое, вся боль и разочарование, моё горе и страдание — отступает вместе с затянутым дымкой миром под нами. Оно не исчезает, конечно. Оно всегда будет где-то там, в виде смутной серебристой дали, которая когда-то была твёрдой почвой под моими ногами. Но теперь я свободна от этих вчерашних дней. Я отпустила их, взмыла в небо. Повернула лицо к сегодняшнему дню.
Когда гаснет табло «пристегните ремни», Грейсон открывает глаза и бережно обхватывает моё лицо ладонями. Мы вырываемся из облаков. Лучи солнца пронзают иллюминатор, зажигая золотые искры в бирюзе его глаз.
Я разглядываю каждую из них. Забавно. Кажется, у Майкла таких не было. А если и были я никогда этого не замечала.
— Что ты хочешь сделать завтра? — спрашивает он.
Его гладкие, словно выдержанный бурбон, слова вызывают грёзы о пыльных площадях, наполненных запахом искривлённых оливковых деревьев. Я думаю о слепяще-белых, залитых солнцем улочках Афин и о том, как хочу бродить по ним до тех пор, пока мы не окажемся в крошечном ресторанчике, где будем есть мусаку и пить узо, пока Грейсон не решит утащить меня обратно в наш номер и не снимет с меня всю одежду.
Но в конце концов, есть только один правильный ответ.
— Завтра? — улыбаюсь я. — Разве ты не слышал? Такого не существует.
Это застает его врасплох, но потом лицо озаряет ослепительная улыбка. Он целует меня в кончик носа.
— Вот за это я тебя и люблю. Боже, как же я по тебе скучал, — его голос срывается.
Я улыбаюсь и снова поворачиваюсь к иллюминатору, наблюдая, как мир растворяется в переливах изумруда и серебра под короной заходящего солнца.
Я не отпускаю его руку на протяжении всего полёта.
Но не потому, что боюсь того, что нас ждёт.
И не потому, что думаю о том, через что нам пришлось пройти.
Просто потому, что прямо сейчас мне нужно только это.
Бонусный эпилог
Грейсон
Я собираюсь спросить её.
Сегодня вечером.
Я хотел этого последние два года. Смертельно, если честно. Этот вопрос пытается вырваться при каждом тихом мгновении — когда Мина тянется к моей руке, или когда заправляет прядь волос за ухо. Когда заказывает блюдо, которое никогда раньше не пробовала. И в тот раз в Хоккайдо, когда она подняла лицо к сланцево-серому небу и ловила снежинки языком.
Боже. Тот момент.
Она была как падающая звезда. Ослепительная. Непринуждённая. И именно тогда, когда мне казалось, что она уже не может быть красивее, она уничтожила меня — тёмные ресницы на покрасневших от холода щеках, изгиб губ, словно давно хранимая тайна.
Я забыл, как дышать. Почти забыл, каксуществовать. Потому что картинка была идеальной — кадр, который сам себя выстроил. И всё же мне пришлось заставить себя поднять камеру. Хотя насамом деле я хотел лишь упасть коленями в снег и умолять её выйти за меня.
Может, стоило. Просто спросить то, что я хотел спросить. Кольцо ведь было у меня в кармане.
Оновсё ещё там — пять месяцев и восемь стран спустя. Сейчас я украдкой
