говорит, что ему.
Вижу, что Поле не до меня, они с подружками что-то бурно обсуждают, встаю и ухожу к Халиду, курящему у озера. Он как всегда загруженный и напряжённый. И как всегда на телефоне.
Что-то бурно обсуждает. Где Тома? Не видно, и на букете её не было. Опять ссорятся? Подхожу ближе, слышу, как общается на турецком, разбавляя арабским. Значит, с матерью.
Похлопываю его по спине и показываю, что тоже хочу сигарету. Прикуривает мне, продолжая разговаривать, и постоянно закатывает глаза. В итоге уступает матери и завершает звонок.
— Чего ты? — Спрашиваю. — Всё веселье пропустил.
— Какое? — Устало спрашивает.
— Букет бросали.
— Западные традиции, — лаконично отрезает. — Не моё. Мама весь мозг вынесла. Сказал, что с Томой помирились и утром мы улетаем в Джидду. И ей сразу стало нужно забрать сумку из кожи джейрана, которую ей «Эрмес» изготовили. В Париже. Непременно сейчас. Она же уже якобы договорилась, а мне Ананьевских надо ночью вывезти в Карфаген, их самолёт там стоит. Все пути согласованы. И с Томой нельзя перенести полёт, одному Аллаху известно, не изменится ли у неё решение через час. И маму расстраивать нельзя. Ялла! Я так устал, ахи! Вместо свадьбы друзей должен всё это согласовывать с Абдуллой.
Слушаю Халида, зависая в своих мыслях. Но мозг неожиданно выцепляет нужную инфу и оживляет воспоминания.
— У тебя сейчас самолёт полетит в Париж? — Меня озаряет.
— Да. Вылет через полтора часа. Вот что будет, если эко-зашитники узнают, что наш самолёт летит пустой за Келли из Джейрана? Это исраф*!
*Исраф (араб. إسراف — «расточительство»; [isrāf]) — в исламе: чрезмерная трата того, что можно направить на благие дела; один из грехов.
— Внеси меня в список пассажиров, — бегу обратно к гостям и кричу на ходу. — И Полю! Мы полетим! Сейчас скину тебе инфу!
— Эм. Оукей! — Доносится до меня растерянный ответ Халида.
Нахожу в саду Полину и подрываюсь к ней.
— Пупс! Без паники! Это похищение! — Хватаю Полю на глазах у всех, показываю им, что всё под контролем, закидываю к себе на плечо и выношу через боковую террасу.
— Платон, что ты делаешь? — Вопит Полина и дрыгается. — Куда ты меня несёшь, Пастернак! Сейчас торт вынесут! Я хочу то-о-о-орт!
— Не надо тебе торт, пупс! — Предвижу, что сейчас меня назовут в лучшем случае хамлом мгимошным, и опережаю её. — Не в этом смысле! Ты потрясающе выглядишь! Просто у нас кое-что получше торта будет!
Я уже выхожу на парковку и машу водителю.
— Пастернак! Я не собираюсь обслуживать твой корень во время свадьбы лучшей подруги! — Продолжает колотить меня по спине. — Я не хочу пропускать ни единого момента! Платон, блин! Я тебе приказываю вернуть меня обратно! Тоша! Я не шучу! Тоша-а-а-а!
Смеюсь и шлёпаю её по сочной попе, вот же ворчливая скандалистка!
— Пупс! — Наигранно строго рявкаю и наконец ставлю на ноги перед машиной. — Ты что мне обещала? Доверять! Вот и доверяй! И не порть мне мой сюрприз скандалами!
Она закусывает губу, глаза бегают по моему лицу в поисках зацепки. Не находит. Сдаётся. Позволяет усадить себя в ожидающую машину.
В салоне повисает гнетущая тишина. Она молчит, но её молчание громче любых криков. Она смотрит в окно, скрестив руки, всё равно всем видом показывая обиду и недовольство. Я молчу, уткнувшись в телефон, заказываю водителя к джету, сверяясь с маршрутом и временем. Каждая потерянная секунда — сорванный план. Башня гасит огни в час. Мы не должны опоздать. Сейчас восемь. В девять мы будем в аэропорту Линате. Вылетим в половину десятого. Значит, в Париже будем в одиннадцать. Пока то, сё, в лучшем случае в половину первого будем у башни.
— Мы долго будем ехать? — наконец не выдерживает она, голос звучит обиженно и тихо.
— Пока не доедем, — мастерски ухожу от ответа. Дипломат, че!
Когда машина въезжает на закрытую территорию аэродрома для частных бортов и она видит в окно освещённую взлётную полосу и белоснежный джет, она замирает.
— Это… что?
— Это — транспорт для сюрприза, — говорю я, открывая дверь и помогая ей выйти.
У Полины это первый полёт на частном самолёте, да ещё и Халида. Эта восточная роскошь смутит кого угодно, и потому лапа молча всё рассматривает и, уверен, разрывается от догадок.
На борту улыбчивая стюардесса с подносом. Она предлагает любимые фаршированные финики Халида. Полина, находясь всё ещё в ступоре, механически берёт тарелку и, видимо, на нервозе быстро съедает все.
— Тош, куда мы?
— Недалеко.
— Платон! Бесишь!
— Полина, доверие и терпение! — Снова наигранно рявкую.
Самолёт трогается, набирает скорость, отрывается от земли.
И тут происходит чудо. Её веки медленно смыкаются. К тому моменту, когда мы выходим на крейсерскую высоту, она уже спит глубоким, безмятежным сном. Она пропускает весь полёт, все мои внутренние метания и тщательную подготовку.
Я смотрю на неё и впервые за эти безумные часы улыбаюсь. Спасибо Халиду и его чудо-финикам. Подмешали туда мелатонина?
Теперь всё зависит от администрации аэропорта и от расписания иллюминации. Но фортуна, кажется, сегодня на моей стороне.
Она спит так безмятежно, что мне почти жаль её будить. Но время неумолимо.
— Пупс, приехали, — говорю я тихо, касаясь её плеча. Она вздрагивает, открывает глаза — мутные, непонимающие.
— Мы… где? — её голос сонный.
— В пункте Б, — отвечаю я, помогая ей подняться. — Дальше — на машине.
Она молча, на автопилоте, позволяет вывести себя из самолёта, усадить в такой же чёрный «мерседес», уже ждущий у трапа. Поля смотрит в окно на тёмный аэродром, ничего не понимая.
Машина трогается, выезжает на шоссе. Полина постепенно просыпается и начинает всматриваться в окрестности. Она смотрит на дорожные знаки, на рекламные щиты с надписями на французском, на номера машин с синей полосой F. Вижу, как в её глазах медленно, как восход, проступает догадка. Она оборачивается ко мне, глаза становятся огромными.
— Платон… Это… Париж?
Я киваю, не отрывая взгляда от неё.
— Ты говорила, что хочешь побывать здесь с любимым человеком, — говорю я просто. — Виза у нас одноразовая. Удачного момента в ближайшее время может и не появиться. Решил не рисковать.
Она замирает, сжимая мою руку так, что кости скоро захрустят. Потом смотрит вперёд,
