говорю я. — Правда.
Морщинки в уголках его глаз разглаживаются.
— Той ночью... Я думаю, ты неправильно меня поняла. Я не проснулся и не запаниковал. Я проснулся... счастливым. Счастливее, чем когда-либо был.
Он потирает затылок.
— А потом позвонила Петра, и она рыдала. Так сильно, что я не мог понять, что она говорит. Я никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Честно говоря, я думал, что кто-то умер. Она спросила, могу ли я приехать к ней, и я согласился. Потому что я волновался. Я всё ещё беспокоюсь о ней.
— Я знаю, что ты беспокоишься, — сипло говорю я.
— Я приехал к дому Питера, а она сидела на крыльце... — Майлз раздражённо выдыхает. Он смотрит на меня, ожидая реакции. — Она сказала мне, что они расстались.
Я ничего не говорю.
— Ты, кажется, не удивлена, — говорит он.
— Я не удивлена, — подтверждаю я. — Питер сказал мне.
Что-то промелькивает на его лице, слишком быстро, чтобы я смогла прочитать.
— Ясно, — тихо говорит Майлз. Потирает затылок, кивая ещё несколько раз. Он прочищает горло, но голос остается хриплым: — Значит, вы поговорили.
— Он заходил, — говорю я.
Его взгляд скользит по нашим ногам, и он снова кивает.
— Майлз?
Его тёмные глаза, слегка затуманенные, поднимаются и смотрят на меня.
— Чёрт, что случилось? — я ничего не могу с собой поделать; я тянусь к нему, кладу руки ему на плечи.
— Ничего, — он заставляет себя улыбнуться. — Я рад за тебя.
— Рад за меня? — переспрашиваю я.
Он краснеет.
— Я имею в виду, если вы, ребята...
— Если мы что?
Он прикусывает нижнюю губу.
— Боже мой! — меня накрывает пониманием. — Майлз, нет. Ты же не думаешь, что мы с Питером... Исключено, — я реально смеюсь. И тут ужасная мысль заставляет меня вздрогнуть всем телом. — Подожди, вы с Петрой не...
— Нет, — говорит он, качая головой. — Когда я приехал к ней, она пыталась объяснить мне, что всё это было ошибкой. И я рассказал ей о тебе.
— Что мы переспали? — спрашиваю я, сбитая с толку.
Он удивлённо смеётся.
— Нет, Дафна. Что я люблю тебя.
Слышать это снова — всё равно что проглотить включённую лампочку.
— Ох.
— Я не хотел говорить ей наперёд тебя, — его щёки краснеют. — Что я влюблён в тебя.
У меня щиплет глаза. По телу пробегает дрожь, а на грудь давит тяжесть.
Майлз любит меня. В настоящем времени.
И я люблю его. Он знает меня, и я вижу его.
— И когда я сказал Петре... — он сглатывает. — Я думаю... она как бы проникла в мою голову. Я имею в виду, я уже загонялся, но она сказала вещи, которые меня задели.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.
Выражение его лица граничит с болью.
— Ты можешь сказать мне, — обещаю я.
— Просто, — говорит он, — Питер рассказал ей о твоём отце. И Петра начала говорить о том, что тебе пришлось слишком многое пережить. Что ты не из тех людей, которые могут справиться с неопределённостью. Мы с ней — да, но не вы с Питером.
— И что, она эксперт в том, с чем я могу, а с чем не могу справиться? — требую я.
Майлз слабо улыбается. Его руки обхватывают мои запястья, большие пальцы пробегают вверх и вниз по моим венам, а лицо смягчается.
— Они расстались, потому что Петра решила, что не хочет детей, а Питер захотел.
— О, — говорю я.
Он опускает взгляд, его прикосновения замирают.
— И она напомнила мне, что для тебя это тоже важно. И я уже знал это. Это не было неожиданностью. Но... — он прикусывает нижнюю губу, его взгляд такой тёплый и проницательный, что мне кажется, я могла бы нырнуть в него с головой, и он окружил бы меня со всех сторон.
— Она подметила, что я не совсем приспособлен для этого, — бормочет Майлз, — и всё, о чём я мог думать — это об её семье и о том, что они думали обо мне. Они были милыми, но никогда не считали меня достаточно хорошим. А тут ещё это дерьмо с моей семьёй и всё, через что заставил тебя пройти твой отец. И я просто подумал... — его кадык дёргается. — Внезапно это показалось мне эгоистичным с моей стороны. Любить тебя.
От нежности на его лице и в прикосновениях, от желания, которое он выражает, моё сердце трескается.
— Пытаться быть с тобой, когда я знаю, чего ты хочешь, — говорит Майлз себе под нос. — Я не могу дать тебе такую семью, как Коллинзы или Комеры. Я чувствую, что... что между тем, кто я есть, и тем, кем я хочу быть, такая большая пропасть, и нет никого, кто показал бы мне, как её пересечь. И это на самом деле не имеет смысла, но я подумал... Может быть, если я смогу достучаться до твоего отца, если я смогу помочь исправить это, то это докажет, что я способен. Дать тебе всё, что ты хочешь.
— Майлз, — начинаю я.
— Вот почему я запаниковал, — продолжает он. — И как только я увидел тебя снова, я почувствовал себя таким идиотом. Потому что последние два дня я вёл себя так, словно ты была Петрой.
— Потому что в глубине души она всегда думала, что довольствуется чем-то посредственным, и я тоже так думал. Мне всегда казалось, что я что-то должен компенсировать или пытаюсь завоевать её. И я думал, что мне повезло быть с кем-то, кто выбрал меня, хотя никто в её жизни этого «не понимал».
Его голос становится хриплым:
— Я так и не научился тому, как должна ощущаться любовь. Мне не кажется естественным и не даётся легко подпускать кого-то к себе. Но ты... ты делаешь любовь такой простой, Дафна. Ты заставляешь меня думать, что я уже заслуживаю этого, такой, какой я есть.
— И я чувствую себя счастливым каждый раз, когда ты смотришь на меня. Не потому, что я думаю, будто мне удалось заслужить тебя, а потому, что мне кажется, что я не должен что-то заслуживать. Как будто я тебе просто... нравлюсь, — Майлз качает головой, его голос срывается, когда он поправляет себя: — Как будто ты любишь меня. Вот что я чувствую с тобой.
— И я знаю, что я не тот, с кем ты себя представляла, но, думаю, со временем я мог бы им стать. Если ты позволишь мне. Так что не уезжай. Потому что я не хочу, чтобы ты уезжала. Потому что ты мой лучший друг, и я люблю тебя.
— Майлз, — повторяю я.
— Я знаю,
