виска, драгоценный муж делится с молодой красавицей-женой семейной легендой о Гришке-артисте, оказавшемся его отцом, но, к сожалению, не дожившем до свадьбы сына.
«Таких чудес не бывает», – возразите вы. «Таких чудес почти не бывает», – уточнил бы я, ибо чего только не случается на жизненном пути находящегося в вечном поиске коллекционера.
Исторические пертурбации и потрясения, потребительское отношение и почти полное отсутствие культуры исследования и вдумчивого собирательства ранней советской технической игрушки оставило ее на маргинальной периферии, приведя к тому, что до наших дней сохранились лишь считанные единицы этих молчаливых свидетелей эпохи. Спустя десятилетия разбросанные по частным собраниям и музеям, чудом уцелевшие на чердаках и в кладовках или бережно хранимые наследниками игрушки обретают вторую жизнь, а с ней совершенно новые культурно-исторические смыслы и связи, и, вне всякого сомнения, заслуживают того, чтобы о них наконец-то вспомнили.
Глава 7
«Чкалов – Перемишль»
Паровозов голоса
И порывы дыма.
Часовые пояса
Пролетают мимо.
Что ты смотришь в дым густой,
В переплет оконный, —
Вологодский ты конвой,
Красные погоны…
Наум Коржавин, 1948 [80]
За годы коллекционирования на моем пути встречалось немало примечательных и удивительных игрушек, и все же железнодорожный состав «Чкалов – Перемишль»[81], о котором пойдет речь в этой истории, можно смело отнести к разряду особенных и ни на что не похожих.
Это не агитпоезд, и в его оформлении нет сцен борьбы с мировым капиталом. В этой игрушке нашло отражение куда более значимое эмоциональное событие, превратившее заводной паровоз с парой ярких цветных вагончиков из детской забавы в важный отпечаток эпохи, а надпись «Чкалов – Перемишль» на тендере из непонятного и незнакомого маршрута – в долгую и трагическую дорогу жизни (см. ил. 27 на вкладке).
«По утру из Львова вышли, Заночуем в Пржемышле», – гласит текст Маяковского к известной открытке Малевича с изображением марширующих бравых солдат Первой мировой.
Малевич К. «По утру из Львова вышли, Заночуем в Пржемышле». Открытка. Авт. текста В. Маяковский. Москва: Сегодняшний лубок. 1914
Расстояние от польского приграничного городка Перемишль[82] (ныне Пшемысль – Przemyśl) до Чкалова[83] (ныне Оренбург) в Южном Урале – 2265 километров.
Осенью 1939 года после оккупации Красной армией Восточных воеводств Польши и присоединения Западной Украины к СССР в советском плену оказались сотни тысяч польских граждан, в том числе более десяти тысяч военнопленных. Среди лиц, осужденных «тройками» и подлежащих принудительной депортации, числились представители националистически настроенной польской диаспоры, расселенной в пограничной полосе от Вильно до Львова и вызывавшей особые опасения руководства НКВД. Этапировали «спецпоселенцев» железнодорожными эшелонами вглубь СССР, в том числе в Чкаловскую область. Занимая до четырех и более недель изнурительного пути, этап начинался в уже знакомом нам Перемишле.
Перемишль. Здание железнодорожного вокзала. 1920-е
Напомню, Чкалов был не только «сборным пунктом» переселенных польских военнопленных – через этот город по Транссибирской железной дороге проходили длинные эшелоны с другими депортированными, в частности поволжскими немцами, следовавшими в Сибирь и Казахстан.
«Через кого мир свет увидел – того и обидел»[84].
Среди интернированных поляков оказался художник и писатель Юзеф Чапский (1896–1993). Один из ярчайших представителей интеллектуальной польской элиты, потомок дворянского рода графов Гуттен-Чапских, он к тому же приходился двоюродным братом Георгию Васильевичу Чичерину, первому народному комиссару иностранных дел СССР. Окончив гимназию в Санкт-Петербурге, в 1918 году Чапский переезжает в Польшу, где поступает в Варшавскую школу изящных искусств, а затем продолжает изучение живописи в Краковской академии изящных искусств и позже во Франции. Будучи в Кракове, он становится одним из организаторов группы капистов – объединения польских художников Парижского комитета (Komitet Paryski), членами которого были Юзеф Панкевич и Титус Чижевский, а также друг и коллега Чапского – Зигмунт Валишевский, «последний польский рыцарь живописи»[85], автор росписи Вавельского плафона.
Призванный в польскую армию как офицер запаса 1 сентября 1939 года, уже через месяц под Львовом Чапский попадает в плен к частям Красной армии. Чудом избежав расстрела, испытав ужасы и тяготы двух пройденных лагерей, но несломленный, он продолжает верить в духоподъемную силу искусства и слова. Находясь в заключении в третьем по счету, Грязовецком, лагере НКВД, Чапский читает пленным лекции о французской живописи и литературе, в частности о М. Прусте[86]. О похожих негласных «интеллектуальных встречах» в Марфинской шарашке упоминает А. И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ».
Летом 1941 года в результате подписания Соглашения о восстановлении дипломатических отношений между СССР и правительством Польской Республики в изгнании («Соглашение Сикорского – Майского»), в составе почти четырехсот выживших узников Юзеф Чапский был освобожден. Вскоре он вступает в армию генерала Андерса и становится его уполномоченным по делам «не возвращенных еще пленных», пропавших на территории СССР. В поисках перемещенных соотечественников Чапский неустанно совершает многочисленные, порой связанные с риском, но не дающие желаемого результата поездки по городам и весям Советского Союза. И только однажды «благодаря несдержанности одного большевика» он случайно узнает о том, что ГУЛАГ НКВД – МВД СССР эвакуирован из Москвы в Чкалов. Не располагая никакими дополнительными сведениями, имея лишь твердое желание продолжать поиски, Чапский незамедлительно отправляется на Урал. Его цель – встретиться с начальником управления лагерей комиссаром В. Г. Наседкиным. «Хозяин жизни и смерти по меньшей мере двадцати миллионов человек», – так напишет о нем Чапский в своем путевом дневнике. А вот как он вспоминал свою вторую встречу с начальником ГУЛАГА:
На другой день меня опять принял генерал Наседкин. Момент неожиданности прошел. Он заявил, что ничего не может мне сказать, что только центральные власти могут дать разъяснения и что если у меня есть какие-либо списки (у меня было с собой 4500 фамилий военнопленных из Старобельска, Козельска и Осташкова), то он готов послать их в Куйбышев. У меня создалось впечатление, что из Куйбышева его строго отчитали за то, что он вообще со мной разговаривал. Эта догадка подтвердилась, когда несколько дней спустя служащий НКВД сказал генералу Андерсу, что такого рода поездки, как моя поездка в Чкалов, в СССР недопустимы, и просил, чтобы подобное больше не повторялось.
Горький опыт и заметки, сопровождавшие тщетные поиски интернированных поляков, со временем послужили основой для «Старобельских воспоминаний» и для важнейшей его книги – «На бесчеловечной земле», изданной Литературным институтом в Париже в 1949 году. Анджей Вайда использовал воспоминания Чапского, работая над фильмом «Катынь».
Ю. Чапский. Дневник, май – июнь 1955 г. Акварель, чернила и графит на бумаге. Национальный музей Кракова. Succession Josef Czapski
Не знаю, будет ли правильно в данном контексте высказать предположение, что судьба благоприятствовала Чапскому, но так или иначе возьму на себя смелость заключить: были на его нелегком пути и счастливые
