исследования Н. А. Обольянинова[96] показывают, что к одной из первых принадлежала «Игра Ханова, способ выучить детей Азбуке на русском и французском языке», изданная в Москве в 1793 году[97]. В середине XIX века появляются первые детские полноцветные настольные игры. Они пока немногочисленны и приурочены к таким знаменательным событиям, как постройка в России первой железной дороги («Царскосельская железная дорога», 1884), развитие авиации и воздушные сражения («Аэробело – сражение воздушных флотов»; изд. Магалиф, 1911) и т. п. При этом Обольянинов особо выделяет по «художественности рисунка и исполнению» игры, принадлежащие изданию литографа фон Долена.
Однако наиболее востребованными и популярными как среди взрослых, так и детей оказались настольные игры, посвященные скачкам и рысистым бегам, ставшим к середине XIX века чуть ли не самым массовым видом развлечения публики. Российские ипподромы, такие, например, как построенный при участии Л. Н. Бенуа в неорусском стиле с шатровыми башенками бывший Семеновский в дореволюционном Санкт-Петербурге, стали центрами скачек и привлекали тысячи зрителей.
Очевидно, разделяли это увлечение и в семье Кандинского. Как-то, перечитывая книгу «Ступени», я обратил внимание на эпизод с «оловянной буланой лошадкой из игрушечных скачек», который прежде почему-то пропускал. Читаю дальше и вдруг начинаю осознавать, что речь, скорей всего, идет о настольной игре «Скачки дома», или «Домашний ипподром», которую по случаю приобрел за полгода до этого, однако, несмотря на ее древность и редкость, все еще испытывал сомнения в правильности покупки. Упоминание «буланки» заставило отложить чтение и книгу. И вот я уже спешу открыть старинную плотного картона коробку «скачек», чтобы на сей раз с должным вниманием рассмотреть содержимое.
Настольная игра «Скачки дома». 4 издание А. Н. Фон-Винклер. Россия. Конец XIX в.
В конце концов с радостью убеждаюсь, что в прилагаемом к игре наборе оловянных лошадок действительно есть «буланка», окрашенная охрой с едва различимыми остатками светло-желтой краски на хвосте. Вот только грива у нее не «светло-желтая», а черная.
Заинтригованный, с некоторым волнением продолжаю внимательно изучать надписи на коробке, ее содержимое, читаю правила игры, сопоставляю даты, стараясь не упустить ни одной детали. Скоро появляется гипотеза. Первое, из чего исхожу: в те далекие времена мастера вряд ли соблюдали стандарт росписи фигурок, что подтверждается многочисленными примерами виденных мной игр той же эпохи. К тому же мои «скачки» относятся, как указано на коробке, к четвертому изданию. Следовательно, существовали ранние версии, а потому резонно предположить, что Василий Кандинский вполне мог быть счастливым обладателем предшествующих изданий, изготовленных, скажем, в конце 1870-х – начале 1880-х, что как раз приходится на детство и раннюю юность будущего художника.
А теперь самое время обратиться к первоисточнику, чтобы напомнить читателю, что Кандинский пишет в «Ступенях», вспоминая свои детские впечатления:
Одним из ярких детских <…> воспоминаний была оловянная буланая лошадка из игрушечных скачек – на теле у нее была охра, а грива и хвост были светло-желтые. По приезде моем в Мюнхен, куда я отправился учиться живописи, поставив крест на всей длинной работе прежних лет, я в первые же дни встретил на улицах совершенно такую же буланую лошадь. Она появляется неуклонно каждый год, как только начнут поливать улицы. Зимой она таинственно исчезает, а весной появляется точно такой, какой она была год назад, не постарев ни на волос: она бессмертна. И полусознательное, но полное солнца обещание шевельнулось во мне. Она воскресила мою оловянную буланку и привязала узелком Мюнхен к годам моего детства. Этой буланке я обязан чувством, которое я питал к Мюнхену: он стал моим вторым домом.
Прав ли я в своих предположениях или выдаю желаемое за действительное, покажет время и дальнейшее более глубокое изучение как игрушки, так и всех обстоятельств этой истории. С уверенностью могу сказать лишь одно, перефразируя автора «Ступеней»: этой буланке я обязан чувством, которое еще на шаг приблизило меня к пониманию Кандинского – художника и человека (см. ил. 30, 31 на вкладке).
Глава 9
«Ваше слово, товарищ Трактор!»
Игрушка, вдохновленная индустриальной эстетикой СССР
Еще какое-то время назад я и представить не мог, что главным героем одной из моих неигрушечных историй будет трактор. Но все в жизни меняется, и мое нейтральное отношение к этим железным труженикам превратилось в исследовательский интерес. Причина тому – редкостная находка, «насквозь продышанная»[98] событиями первой половины XX века, уникальная и легендарная игрушка «трактор Паши Ангелиной»[99].
В 1920–30-е годы наряду с авиацией и автомобилизацией всеобщая тракторизация становится одним из символов наступившей в СССР новой эпохи, а трактор – «сталинским снарядом, взрывающим старый мир и утверждающим счастливую колхозную жизнь»[100]. При этом трактору также отводится роль важного объекта новой пролетарской индустриальной культуры и агитпродукции (см. ил. 9 на вкладке).
Принятый в 1928 году первый пятилетний план развития народного хозяйства СССР уделил особое внимание ускорению темпов «машиновооруженности» сельского хозяйства. Коллективизация должна была способствовать многократному увеличению посевных площадей, а для их обработки требовались соответствующие новые ресурсы. В начале двадцатых в большинстве регионов страны, особенно в глубинке, все еще использовались лошади, которые уже не могли справиться с такими объемами работ. «Промышленность разорило долгой войной, нет ни трактора, ни сеялки, ни машины иной», – горько восклицает Маяковский в 1921 году[101]. И в том же 21-м, но уже с надеждой и призывом: «Пахали сохой – запашем трактором» (Главполитпросвет № 42): «Раскрасневшись, будто рак, землю пашешь так-то. Ты б ее пахал вот так, – оседлавши трактор». Считалось, что появление трактора принесет стране «райское изобилие», а для этого требовалось пересадить тружеников села «с крестьянской клячи на стального коня».
Еще в самом начале 1920-х Ленин внимательно следил за развитием механизации и тяговой силы на полях Страны Советов, о чем свидетельствует «политически верное, идейно насыщенное и идеологически качественное»[102] полотно Константина Финогенова «Ленин на испытании электроплуга Фаулера в октябре 1921 года» (1939, ГИМ). Согласно некоторым воспоминаниям – не факт, что соответствующим действительности, – 19 января 1924 года, то есть за два дня до смерти, Ленин с удовольствием смотрел в Горках «технический фильм о производстве тракторов на американских заводах Форда» и даже при показе отдельных мест «просил уменьшить скорость движения киноленты»[103]. Увидеть, однако, первый советский трактор вождю пролетариата было не суждено. Лишь в мае 1924 года из ворот Путиловского завода[104] в Ленинграде вышли изготовленные по лицензии компании «Форд» трактора под названием «Фордзон-Путиловец», которые в народе сразу же окрестили «Федор Петрович». «С каждым годом лезет в гору наша техника теперь. Трактор выслали Егору на фордзоновский манер», – распевали в деревнях частушки[105].
За тракторизацию села. Худ. Л. И. Народицкий. 1930-е
«Мы идем на всех парах по пути индустриализации – к социализму…. Мы
