в том случае, если демонам удается подать человеческое семя в соответствующее место женского тела, где до этого уже имелась подходящая для зачатия масса. Демоны собирают также семя животных для своих скверных целей. 3) При подобном зачатии демонам дана возможность лишь местного перемещения семени, а не самого оплодотворения. Это последнее стоит вне власти демона или принятой им на себя личины тела. Оплодотворяющая сила исходит от того, у кого демон взял семя. Отсюда вытекает, что рожденное дитя не является ребенком демона, а ребенком человека*, 26.
Все это – иллюстрация ars demonstrandi*, – которая подтверждает, насколько широко в христианском мире распространена была вера в инкубов и суккубов, пусть даже она и сопровождалась сотнями сомнений и вопросов. И удивительно, как после столетий размышлений, после научных открытий некоторые просвещенные люди продолжали всерьез обсуждать эту проблему, хотя и предполагая иной раз, что подобные ночные состояния носят физиологический характер и как-то связаны с внутренними гуморами и тем, что пары́, производимые ими, находят некое препятствие при выходе из организма, отчего появляются галлюцинации и чувство сдавленности в груди27.
И все-таки теории, как видно, эволюционировали. Впрочем, вполне можно предположить и то, что к вере в похотливого возвращенца с того света прибегали в надежде оградить себя от ответственности за нежелательную беременность. В истории о Джуре Грандо в одном из абзацев отмечено:
Эти простодушные крестьяне верят даже в то, что такие странствующие стригои пробираются ночью в постель к их женам и спят с ними, хотя их благоверные ни слова о том не сообщают. Я же, напротив, подозреваю, что это сами женщины, а особенно молодые и красивые вдовы нередко бывают одержимы призраками – причем вполне себе реальными, во плоти. И не только по ночам, но и в самый разгар дня28.
Подобное сомнение вполне оправданно. Бесспорно и то, что некоторые женщины могли использовать веру в ночных странников, чтобы объяснить нежелательную беременность, вызванную изнасилованием: зачастую в те времена, как ни парадоксально, проще было признать рождение ребенка от мертвого человека, чем рассказывать, что случилось на самом деле, оправдываться и выставлять себя жертвой живого насильника. Так что, если называть вещи своими именами, история о невоздержанности Михаэля Каспарека, возможно, оправдала многие «интересные положения», которые в противном случае повлекли бы для всех причастных куда более серьезные последствия29.
Разумеется, мы рассуждаем в целом, не называя ни конкретных имен, ни событий. Тем не менее данное предположение связано с тем, что в Центральной и Восточной Европе повсеместно – и порой отдельно от теологических и научных изысканий – жила вера в возможность рождения ребенка от ожившего покойника или некоего духа в человекоподобном обличье, а иной раз в форме змеи или дракона30. Люди полагали, что подобный злой дух также был причиной выкидышей или тех родов, которые тогда называли «страшным разрешением от бремени», имея в виду рождение детей с теми или иными физическими недостатками31.
В ходу было представление о том, что союз с мертвецом или мифологическим существом мог привести к рождению, казалось бы, «человеческих» особей. В сербском языке, например, где для образования фамилий чаще всего используется суффикс -ич, рожденный от вампира мог бы зваться Вампирович32. Цыгане же называли такого ребенка «дампиром» – от слова албанского происхождения, которое изначально, вероятнее всего, и обозначало вампира. И вот он, полукровка с очаровательной улыбкой, в ХX веке заново открытый комиксами, литературой и сериальной фантастикой, был обречен расти и жить в условиях определенной маргинальности. Однако у него был дар видеть то, что недоступно зрению других. Он мог узнать настоящего вампира, отличить его от простых людей, даже если тот как следует замаскировался. Обнаруженного злодея, конечно, предстояло уничтожить. Способы ликвидации вампиров мы в деталях рассмотрим позже. Выходит, если человек рождался от союза жизни и смерти, он и сам наполовину являлся вампиром и неплохо разбирался в темной стороне бытия. Именно поэтому в самых сложных случаях дампира умоляли помочь и изгнать силы тьмы. В такой момент он – ничтожный из ничтожных – становился королем мира33.
Робкие морои
С приходом сумерек сердце стучало, будто барабан, под звуки которого творился неистовый танец. Воображение не давало покоя. Темнота всегда пугала, что там говорить. Причина тому – обретшие форму порождения человеческой фантазии. И конечно, сама природа человека. Со времен позднего Средневековья, а именно с ростом дневной активности, усилился процесс, если можно так сказать, ноктюрнизации страха и взращивания никтофобии. Это произошло потому, что если прежде дьявол и его бесчисленная армия не считали нужным дожидаться сумерек для свершения злодеяний, то теперь, когда люди обрели явную социальную и эмоциональную уверенность при дневном свете, когда днем у них появилось больше занятий и возможностей, коварные потусторонние существа сократили свое рабочее время и принялись выходить на промысел исключительно с наступлением темноты. Демонизация ночи – эта бесконечная тема в религиозной литературе – стала, таким образом, ценой, которую пришлось заплатить за освобождение дня34.
Безусловно, в большей степени это относится к Западной Европе, поскольку в представлении людей, которые жили на территориях восточнее той же Австрии, восставшие покойники и прочие подобные персонажи могли появляться и при свете дня. Особенно это касается Греции, где еще с архаического периода момент прихода нечисти в дневное время был ключевым в контексте эпифании35. Память о полуденных демонах, или «демонах меридиана», была еще жива36. Один из них – на радость знатокам жанра – спустя столетия будет упомянут в фильме «Экзорцист» (1973).
Ночное ли, дневное – каким бы ни было то, первоначальное зло, западные сочинители, переосмысляя эпизоды возвращения из мира мертвых, предпочитали ссылаться на ночное время, когда темнота высвобождала свои тайные силы. С другой стороны, нельзя забывать, что «сон в период раннего Нового времени был небезопасным занятием, – отмечает историк христианства Алек Райри, – молитва If I should die before I wake up („И если я умру во сне…“) тревожно напоминает нам об этом. Однако для наших предков то была часть их реальности. Смерть и в самом деле часто наступала ночью – от болезни, от несчастного случая в быту, из‑за пожара, насилия или просто от холода»37. Отсюда и паника пред тем самым ледяным дуновением, что внезапно охватывает лицо и грудь, и становится трудно дышать, и кажется, будто «черная госпожа» уже стоит за плечом.
Это и понятно: в основе всех страхов всегда была она. Именно смерть – серый кардинал мира теней. И за личиной инкубов – тоже, конечно, она. У каждого народа, безусловно, было свое представление о ночном мучителе. Однако «черная госпожа» заправляла всем – в любой стране, на любом континенте. И если говорить, к примеру, об английском ночном кошмаре – nightmare, – то там речь шла о maere, своего рода злом духе, который являлся ночью – night – и взбирался верхом на спящих, неподвижно лежащих в постели, будто те были для него лошадьми38. Французское слово cauchemar обозначало нечто похожее и происходило от голландского mare – тоже мрачного духа, который беззастенчиво проникал в спальни и наваливался на людей, не давая им вдохнуть39. Все эти персонажи – проявления эволюции одного-единственного образа темной силы, олицетворявшей страдания и болезни, известной в германских языках, по крайней мере с IX века, под именем Mahr. Лингвисты склоняются к тому, что источник этой лексемы – в индоевропейском корне -mer, который со временем стал выражать идею смерти (в латыни, к примеру, mors)40.
В славянских языках то же явление известно под названием мара (mara или mora). Венгерская исследовательница Эва Поч отождествляет мару
