в дореволюционной России, а в конце 1920-х, в конце 1930-х и в конце 1940-х уровень секретности последовательно рос, после чего, в 1950-е, произошел откат назад.
В уже упоминавшейся выше работе «Why Resource-Poor Dictators Allow Freer Media» авторы подтверждают идею, что секретность может варьироваться в зависимости от изменения контекста, эмпирическими данными[128]. Они отмечают, что для сохранения власти авторитарные правители должны держать под контролем как общество, так и собственных чиновников. Контроль над СМИ помогает им контролировать общество, но одновременно с этим препятствует контролю над бюрократией, поскольку главным источником информации о ее деятельности становятся сами бюрократы. Свобода СМИ дает правителю более полную информацию о работе чиновников, но вместе с тем расширяет возможности оппозиции. Однако для некоторых правителей эта проблема стоит острее, чем для других. Режим, богатый нефтью, может поддерживать себя за счет расходования или распределения нефтяной ренты и может позволить себе не так беспокоиться об эффективности работы бюрократии. Егоров с его соавторами показывают, что свобода СМИ находится в обратной зависимости от размера нефтяных запасов страны: чем больше действующий правитель может рассчитывать на нефтяную ренту, тем меньше свобода СМИ в стране. Направление этого воздействия совершенно однозначно, и оно проявляется за несколько лет. Это подтверждает идею о том, что как минимум уровень цензуры может меняться в зависимости от изменения условий, в которых находится режим.
Хотя советская секретность не была константой, она явно была менее гибкой, чем, скажем, налоговая ставка. Серьезные изменения происходили не чаще чем раз в десятилетие, а в промежутках между этими изменениями особой тонкой настройки секретности не наблюдалось. Это означает, что режим секретности (слово, которое коммунисты использовали сами) не был чем-то постоянно перенастраивающимся – он корректировался лишь изредка и весьма резко.
Идея секретности как гибкого политического инструмента страдает от еще одного заметного недостатка. Она основана на представлении, что издержки и выгоды секретности хорошо поддаются оценке и измерению и, таким образом, правительство может, корректируя секретность в реальном времени и наблюдая за тем, как в результате этого меняется соотношение ее плюсов и минусов, сбалансировать их и найти нужный уровень секретности. Но подобный сценарий выглядит совершенно неправдоподобно. Если оптимизация секретности и имела место, если повторная оптимизация и происходила при изменении обстоятельств, любые подобные подвижки обязательно отнимали немало времени и происходили на основании проб и ошибок. Сама идея проб и ошибок в целом не противоречит оптимизации; напротив, немалая часть оптимизации, проходящей в реальном мире, происходит именно в этой форме. Но она определенно подразумевает, что найти оптимум, возможно, куда труднее, чем это кажется, исходя из графика 2.
Культура секретности
Противоположный подход содержится в идее культуры – согласно этой идее, уровень секретности в СССР мог быть результатом культуры секретности. Слово «культура» часто используется для обозначения общих норм и практик, которые сохраняются неизменными среди всего населения или его части в течение длительного времени. Часто оно ассоциируется с передачей идентичности: смотрите, мы поступаем так, и не потому, что это эффективно, а потому, что мы такие, какие мы есть. Культуры меняются, и культура секретности может измениться под внешним давлением, скажем, конкурирующей культуры или контркультуры открытости, но культуры не меняются сами по себе[129]. Характерной слабостью подхода культуры секретности может быть отсутствие четкого представления о тех, кто обеспечивает культурную устойчивость, и об их мотивации. Но, возможно, этого и не требуется, ведь если какая культура и способна подавить другую, то это, несомненно, культура секретности.
Идею коммунистической культуры секретности наглядно иллюстрирует представление о «конспиративных нормах»: большевики и не скрывали, что строят свои правительственные практики на основе привычек, выработанных ими для выживания в революционном подполье[130]. Когда партия вышла на поверхность и захватила власть, она не изменила своим привычкам, а оформила их в письменный кодекс, превратив конспиративность в способ управления. Если придерживаться этой интерпретации, крайняя секретность была не столько выбором, сколько наследством, которого никто не мог избежать, – не просто способом правления, но и образом жизни, который передавался от одного поколения большевиков к другому.
При таком прочтении у советских лидеров последующих поколений не было иного выбора, кроме как продолжать культуру секретности. Они не просчитывали секретность, они смогли бы откорректировать ее уровень лишь с большим трудом, и они не могли от нее отказаться. Даже Михаил Горбачев отказался от секретности только под давлением чрезвычайных происшествий, которые невозможно было отрицать, – таких, как Чернобыльская катастрофа[131].
Идея культуры секретности явно что-то под собой имеет, и речь не только о коммунистах, но и о русских. На протяжении сотен лет Россией управляли тайные советы, организованные вокруг царя, затем генсека, а теперь президента[132]. Время от времени Россия становилась более открытой, но такие периоды были кратковременными, и за ними быстро следовал возврат к «нормальной» секретности.
В то же время идея неизменной русской культуры не объясняет, каким образом советская секретность так далеко превзошла все, что было до революции. В свою очередь, идея неизменной коммунистической культуры не объясняет, почему уровень секретности варьировался в разные периоды правления коммунистов. Возможно, будет полезно обратиться к третьему способу понимания секретности, который не сводится ни к стратегии, ни к культуре.
Институциональная секретность
Существует и промежуточная позиция: возможно, секретность была институциональной – «правилами игры», как у Дугласа Норта[133]. В рамках этой точки зрения существуют вполне институциональные правила взаимодействия, которые были приняты в прошлом и действуют в наши дни, и, пока они сохраняются, люди делают выбор в их рамках. Правила сохраняются не навсегда, а до тех пор, пока их поддерживает правящая коалиция. Они меняются, когда индивидуальный выбор, сделанный в предписанных ими рамках, приводит к появлению новых коалиций, состоящих из людей, обладающих силой и волей для их изменения.
Важной особенностью советской истории является то, что «правящая коалиция» нередко была чрезвычайно узкой, а порой полностью зависела от изменчивой воли одного человека – партийного вождя. Таким образом, тот факт, что правила секретности в СССР могли оставаться неизменными на протяжении долгого времени, а затем резко меняться, вполне соответствует идее институциональной секретности. Среди факторов, способствовавших внезапным изменениям уровня советской секретности, – разрыв с левыми эсерами и поворот Ленина к однопартийному государству (1918); победы Сталина над левой оппозицией и «правым уклоном» (1927, 1929); его же гневная реакция на несанкционированное распространение биомедицинских исследований (1947); внезапное разоблачение Сталина Хрущевым (1956), разрушившее коалицию преемников Сталина; наконец, ветры, разнесшие радиоактивные обломки Чернобыля по половине Европы и вынудившие Горбачева пойти на беспрецедентное раскрытие данных о случившейся в
