2000 года Путин выступил с посланием Федеральному собранию. Он специально говорил о налоговой реформе, но окружил экономические вопросы более широким контекстом: «Вопрос стоит гораздо острее и гораздо драматичнее. Сможем ли мы сохраниться как нация, как цивилизация, если наше благополучие вновь и вновь будет зависеть от выдачи международных кредитов и от благосклонности лидеров мировой экономики?» За экономический блок речи отвечали Набиуллина и советник Путина Андрей Илларионов. На следующий год роль Набиуллиной в подготовке послания стала еще значительнее. Она почти не спала две ночи, чтобы доработать текст в «прогрессивно-либеральном тоне». Правда, узнать об этом смогли только журналисты газеты «Ведомости» — благодаря своим источникам в правительстве. Сама Набиуллина публично политику не комментировала, все слова произносил Путин.
Набиуллина и другие экономисты-реформаторы согласились с ролью исполнительных профессионалов, которые работают на достижение конкретных целей. «Я действительно чувствую себя технократом, временно пришедшим во власть для того, чтобы попытаться устроить более рационально государство и сделать так, чтобы потом, когда я уйду из этой государственной власти, мне было проще в этом государстве жить», — объяснял журналистам Греф. Сферу политического они оставляли Путину — в их глазах за этим стояли не цинизм и безразличие, а героика самоотречения.
Лучше всего такую установку суммировал Анатолий Чубайс. В 2003 году он выступил на съезде СПС с зажигательной речью: «Конечно, вы знаете, что именно 12 лет назад, в 1991 году, как раз на вершине развитого социализма, нас позвали, чтобы спасти страну от массового голода. Это известный факт, но чуть менее известен тот факт, что это именно наших отцов в 1941 году, когда Сталин уничтожил весь цвет Советской Армии, позвали защищать Родину. Совсем плохо известен тот факт, что еще раньше Александр II, когда ему нужно было проводить земельную реформу в России и освобождать крестьян, позвал нас, а не кого бы то ни было. А еще раньше Петр I, когда ему нужно было строить великий город и закладывать основы новой России, нас позвал для этого. Так было всегда, потому что всегда, когда в стране нужно что-то создавать, строить, наводить порядок, решать, отвечать за свои решения, преодолевать, добиваться цели, то есть делать, зовут нас, потому что мы — люди дела, потому что мы в России были, есть и будем!»
Совсем скоро реформаторы убедились, что у этого контракта с государством есть и негативная сторона. 25 октября 2003 года сотрудники ФСБ арестовали Михаила Ходорковского — владельца «ЮКОСа», самой эффективной нефтяной компании и одного из крупнейших налогоплательщиков России. Ходорковского обвинили в хищении имущества и уклонении от уплаты налогов. Возмущенный Чубайс собрал представителей бизнеса и подготовил вместе с ними заявление, адресованное президенту. Все они увидели в аресте Ходорковского подрыв того социального контракта, о котором Путин говорил в 1999 году: «Грубые ошибки власти отбросили страну на несколько лет назад и подорвали доверие к ее заявлениям о недопустимости пересмотра результатов приватизации».
Путин призвал «прекратить спекуляции и истерики» и сказал, что во всем разберутся правоохранительные органы. Слова, которые он произносил, были неотличимы от манифестов реформаторов, мечтавших о диктатуре закона: «Иначе мы никого не научим и не заставим платить налоги и отчисления в социальные фонды, в том числе и пенсионные, [и тогда] нам никогда не переломить оргпреступность и коррупцию». Правда, представления о диктатуре закона у президента были специфические. В декабре 2004 года 77% крупнейшего актива «ЮКОСа», компании «Юганскнефтегаз», было продано по заниженной цене никому не известной «БайкалФинансГруп». Через три дня за десять тысяч рублей «БайкалФинансГруп» была куплена «Роснефтью» — государственной компанией под управлением Игоря Сечина, близкого соратника Путина, занимавшего должность замглавы президентской администрации.
Набиуллина арест Ходорковского никак не комментировала, но не могла не знать об ужасе, в который эти события повергли ее коллег. Ее ближайшая университетская подруга Ирина Ясина работала одним из руководителей организованного Ходорковским фонда «Открытая Россия» и не скрывала своего возмущения произволом властей. «Правила игры не соблюдаем, ничего толкового в сфере бизнеса не делаем, только мешаем. Государство — замечательно было сказано, по-моему, Салтыковым-Щедриным[4] — расположилось в России, как оккупационная армия. <…> Пограбить и убежать», — говорила Ясина.
К этому моменту Набиуллина уже не работала в правительстве — она вернулась в ЦСР, чтобы готовить для Путина экономическую программу к следующим выборам. Большинство экспертов сходилось во мнении, что заявленные реформы начали буксовать. Очевидные успехи в сфере стабилизации (снижение госдолга, инфляции, появление профицитного бюджета) сочетались с провалом в тех сферах, от которых зависела диверсификация экономики (судебная реформа, снижение роли силовиков, развитие собственного технологичного производства).
О том, что атмосфера страха плохо сочетается с экономическим ростом, в ЦСР говорили открыто. В декабре 2004 года Центр провел конференцию «Экономические реформы: российская повестка дня и мировой опыт». На ней Кудрин заявил, что таких высоких темпов роста, как в последние годы, в России больше не будет, а другие экономисты отмечали, что бизнесу приходится работать в ситуации «презумпции виновности». «Реформаторы проиграли силовикам, реформы остановлены, экономический рост прекратился, причем надолго», — подвели итог конференции в «Коммерсанте».
Министр
Окончательно перспективы реформ похоронил провал монетизации льгот в 2004–2005 годах. Идея реформы принадлежала Кудрину — чтобы навести порядок в бюджете, он предложил заменить многочисленные льготы на прямые выплаты. Многие льготники, обманутые предыдущими реформами, приняли эту идею в штыки. По стране начались забастовки, рейтинг Путина упал до 65% — недопустимо низкого для него значения. Кудрину пришлось публично извиняться за ошибку и отыгрывать назад.
Эта ситуация должна была быть особенно неприятной для Путина потому, что Россия в этот момент купалась в нефтяных сверхдоходах и могла залить любую проблему деньгами. Так Путин и решил действовать. Начиная с 2005 года он вместо реформ предпочитал делать ставку на «национальные проекты». По этой схеме он мог сам выбрать проект или задачу и выделить подконтрольному ему игроку деньги на их реализацию. Во многом это напоминало советскую систему ударных строек, только участниками двигали не энтузиазм или государственное насилие, а желание обогатиться.
В 2007 году Набиуллина вернулась в правительство. К этому моменту разговоры о структурных реформах уже сошли на нет. Она сменила на посту министра экономического развития и торговли Германа Грефа — тот ушел заниматься перестройкой Сбербанка, крупнейшего государственного банка страны. «Денег слишком много, уже можно и не менять ничего. В таких условиях работать невозможно», — объяснял он свое разочарование. Набиуллина пришла продолжать то, что начал Греф, без особой надежды на успех, просто чтобы не стало еще хуже. Ей не всегда это удавалось.
Кудрин вспоминал, как в 2008 году Путин собрал экономических чиновников на совещание, чтобы обсудить саммит АТЭС–2012 — экономический форум во Владивостоке, на который должны были
