<…> навязать людям чуждый им порядок, основанный на диктате грубой силы. Но несправедливость и лицемерие никогда не одержат победы. Ведь согласно древнему изречению не в силе Бог, а в правде».
Накануне Дня Победы патриарх снова обратился к пастве. На этот раз он использовал еще более зловещие образы: «Бомбы и ракеты падают на мирные города Югославии. Прискорбно, что среди самолетов, несущих разрушение и смерть, мы вновь видим бомбардировщики с тевтонскими крестами на крыльях. Что это, как не потеря исторической памяти и нравственного чувства вины за неисчислимые страдания, причиненные немецким фашизмом народам мира?!»
Война формально закончилась в начале лета — подписанием соглашения, по которому югославская армия выводила свои силы из Косова, а НАТО прекращало бомбардировки и посылало в край миротворцев. Российские военные должны были войти в состав миротворческих сил на общих основаниях. Выделить им собственный сектор, как того требовала Россия, НАТО отказывалось. Чтобы показать решимость Москвы, российские десантники снялись со своих постов, проделали марш-бросок до косовской столицы Приштины и взяли под контроль аэропорт. Вся эта операция была рассчитана главным образом на символический эффект: показать, что у России есть свои собственные интересы, отличные от интересов западных партнеров.
Противостояние в Приштине закончилось ничем — своего сектора в Косове российские миротворцы так и не получили. В июле к десантникам отправилось подкрепление. Русская православная церковь добилась, чтобы оно включало в себя священников. Одним из них стал 28-летний Михаил Васильев: он должен был развернуть полевой храм Ильи Муромца в Приштине и духовно опекать десантников.
Васильева рукоположили в сан иерея всего за год до этого. Это произошло, когда патриарх Алексий II освятил храм преподобного Ильи Муромца и святой Варвары — один из первых соборов, построенных в постсоветское время на территории, принадлежащей Вооруженным силам России. Храм должен был окормлять российскую армейскую элиту — Главный штаб Ракетных войск стратегического назначения в подмосковной Власихе. Воздвигли его на месте памятника 70-летия Октябрьской революции.
Философ
Васильев вырос в поселке Искателей — военном городке за Полярным кругом в Ненецком автономном округе. В интервью он часто вспоминал бедное детство в армейских бараках, между которыми бегали росомахи, и «офицерское троеборье»: вода, дрова, помои. Родители хотели, чтобы он повторил судьбу отца и стал военным, но Васильев выбрал более сложный путь — он увлекался историей и решил сам, без блата, поступать в престижный Московский государственный университет. В результате он поступил на философский факультет.
Факультет в конце 1980-х вместе со всей страной переживал стремительную трансформацию. На глазах у Васильева кафедра научного атеизма превратилась в кафедру истории религии. Соответственно изменилось и отношение к преподаваемым предметам — если в советское время труды российских религиозных философов хранились в университетской библиотеке, чтобы студенты могли «знать врага в лицо», то теперь они превратились в источник философского знания. «Эти книги мы могли как студенты совершенно спокойно, без всякого спецхрана читать. И мы это делали, популярно дискутировали, спорили, делая это допоздна с участием портвейна», — рассказывал Васильев. Судя по всему, именно в это время он внимательно изучил работы русских религиозных философов первой половины ХХ века — Розанова, Франка, Ильина, которых охотно цитировал и двадцать лет спустя.
В атмосфере идеологической неопределенности конца перестройки российская религиозная мысль предлагала понятные ответы, как жить самому и как перестраивать жизнь общества. «В процессе этих дискуссий [с однокурсниками], <…> слушая Гребенщикова или Башлачева, <…> многие стали православными христианами», — вспоминал Васильев. Сам он крестился на втором курсе: «Полтора года в университете четко показали мне, что жив Господь».
После университета Васильев поступил в аспирантуру. Чтобы сводить концы с концами, торговал книгами у метро «Бауманская». Однако занятия академической философией уже мало его привлекали. Необходимость более деятельной жизни была особенно очевидной на фоне политических перемен в стране. Он вспоминал, как сдавал экзамены в аспирантуру, а по проспекту Вернадского, где стоял Первый гуманитарный корпус МГУ, шли танки на штурм Белого дома. Когда через два года пришло время защищать диссертацию, Васильев пропустил защиту. «Скучно совершать поступки, которые не имеют проекции в вечности», — объяснял он свою мотивацию позже. К этому моменту он уже полностью погрузился в церковную жизнь.
В воцерковлении Васильева большую роль сыграл отец Дмитрий Смирнов — один из самых энергичных и влиятельных московских священников начала 1990-х. Смирнов одновременно был настоятелем нескольких московских храмов, вел программу на радио «Радонеж» и входил в группу основателей Свято-Тихоновского православного университета. Интеллектуальная повестка Смирнова состояла из антикоммунизма и утопического желания перепрыгнуть из атеистического постсоветского общества в ультрарелигиозную дореволюционную «Святую Русь», основанную на консервативных ценностях — служению Богу, царю и отечеству.
Несколько лет Васильев помогал священникам как мирянин-алтарник в храме Смирнова в Москве, в Петровском парке. Среди прихожан он встретил свою будущую жену Марию, там же на практике приобрел и духовное образование. Приняв сан, Васильев получил от Смирнова наказ стать военным священником: «Ты из семьи военного? Будешь батюшкой в военном гарнизоне». Такие в тот момент были нужны РПЦ.
На протяжении всех 1990-х годов Русская православная церковь — тогда еще достаточно полифоническая и открытая структура — наращивала свое влияние в обществе. Отдельную ставку патриарх Алексий II и его ближайший соратник (и будущий преемник) митрополит Кирилл делали на российскую армию. В январе 1992 года Кирилл в Кремле обратился к Всеармейскому совещанию. Прежде всего он заверил участников, что у церкви нет политических амбиций. Кирилла, по его словам, больше волновало духовное состояние общества и «подрыв» идеалов. Еще одной его тревогой была политика «радикальной реализации суверенитета», которую избрали некоторые бывшие союзные республики, стремившиеся выйти из-под влияния Кремля. В пример он привел свое недавнее общение с офицером Балтийского флота: «Он — на Балтийском флоте, сын его — офицер на Черноморском флоте. Но что будет, если отец и сын [принесут] присягу различным государствам? А ну-ка, если эти государства, сохрани Бог, да когда-нибудь вздумают свои отношения силой оружия выяснять! Что же, отец на сына, а сын на отца руку подымать будут?!» Только Православная церковь, по словам Кирилла, могла не допустить моральной и политической катастрофы на постсоветском пространстве.
Среди российской военной элиты у Кирилла нашлись благодарные слушатели. Через два года РПЦ и министерство обороны подписали соглашение о сотрудничестве: церковь брала на себя задачи патриотического и нравственного воспитания военнослужащих, а взамен получала доступ к огромной пастве. Идея «православизации» армии нашла поддержку и снизу — в среде генералитета и офицерства.
В середине 1990-х произошло множество показательных событий: были освящены командные пункты, ядерные боеголовки, подводные
