половины 1920-х гг. особенно четко характеризует отношение Троцкого к рассматриваемой проблеме его частное письмо Радеку от 26 июня 1926 г. В нем он писал: «Организационное сожительство Гоминьдана и компартии было правильно и прогрессивно для определенной эпохи…»[367].
Еще один важный документ — заметки Троцкого «Китайская компартия и Гоминьдан», сделанные 27 сентября 1926 г., но в то время не опубликованные. В них отмечается: «Участие компартии в Гоминьдане было совершенно правильным для того периода, когда компартия представляла пропагандистское общество, только подготовлявшееся к будущей самостоятельной политической деятельности и стремившееся в то же время участвовать в текущей национально-освободительной борьбе»[368].
Много лет спустя по существу о том же Троцкий писал Г. Айзэксу[369]. В письме, датированном 1 ноября 1937 г., он, например, следующим образом объяснял причины, вызвавшие принятие ИККИ решения, обязывавшего КПК вступить в Гоминьдан, а также излагал свое понимание значения данной политики: «Он [Маринг] выполнял особую миссию и в своей деятельности опирался на мандат, данный Зиновьевым, Радеком и Бухариным, возможно с согласия Сталина… Весь этот эпизод имел место в 1922 г., если я правильно помню. Ленин был болен. Я был полностью изолирован от работы в Коминтерне и впервые увидел Маринга позже, когда он вернулся из Китая…
Вступление само по себе не было преступлением в 1922 г., вероятно не было даже ошибкой, в особенности на юге, если предположить, что в Гоминьдане в то время был ряд рабочих, а молодая коммунистическая партия была слаба и состояла почти полностью из интеллигентов… В этом случае вступление должно было быть эпизодическим шагом к независимости [sic!], напоминавшим до определенной степени Ваше вступление в Социалистическую партию. Вопрос заключается в том, какова была их цель при вступлении и в чем заключалась последующая политика»[370].
Эти архивные материалы свидетельствует, таким образом, о том, что Троцкий не выступал «с самого начала» против присоединения КПК к Гоминьдану. Наоборот, активно поддерживал эту политику. О том же говорит и то обстоятельство, что до сих пор никому из работавших в различных архивах не удалось обнаружить ни одного документа, содержащего хотя бы намек на несогласие Троцкого с китайской политикой Коминтерна, ориентировавшей КПК на вступление в Гоминьдан.
Даже впоследствии, в период 1924–1925 гг., когда ИККИ разрабатывал концепцию «рабоче-крестьянской (многоклассовой) партии», отношение Троцкого к названной политике не изменилось. Вот что он писал по этому поводу в письме Айзэксу от 29 ноября 1937 г.: «Вы впервые упоминаете об отношении левой оппозиции к китайскому вопросу. Для Вашего сведения необходимо сказать следующее: в период 24 и 25 гг. китайский вопрос решался по каналам Коминтерна путем личного соглашения между Сталиным и Зиновьевым. С Политбюро никогда не консультировались. Политика Бородина никогда даже не упоминалась на Политбюро. Это было прерогативой Коминтерна, в действительности Сталина-Зиновьева. Только эпизодически мог я вмешиваться в этот вопрос, например, когда голосовал в Политбюро против принятия Гоминьдана в Коминтерн в качестве симпатизирующей партии. Только в 26 г. после конфликта между Зиновьевым и Сталиным секреты один за другим начали раскрываться. Но Зиновьев сам был связан своей прежней политикой, и нашим первым открытым заявлениям предшествовала серия внутренних дискуссий в левой оппозиции [sic!]. Это объясняет огромную задержку в открытой борьбе по китайскому вопросу»[371].
Анализ эпизодических выступлений Троцкого по вопросам Китая, имевших место в 1924–1925 гг., подтверждает эти слова[372]. Из этих выступлений также видно, что в те годы во всем, что касалось Китая, Троцкий ограничивался лишь общими фразами относительно важности национально-освободительного движения в этой стране и о необходимости союза между пролетариатом передовых стран и китайской демократией. Это было характерно и для его открытых выступлений зимы — весны 1926 г.[373] Трудно не согласиться с Дойчером, который, говоря об этом периоде жизни Троцкого, отмечал, что последний уделял в то время КПК «гораздо меньше внимания и придавал ей гораздо меньше веса, чем коммунистической политике в Британии или даже в Польше»[374]. И дело здесь было даже не в том, что его фактически отстранили от участия в формировании коминтерновской политики в Китае. Он сам, по существу, занял позицию невмешательства, которая к тому же носила благожелательный характер. Даже оставаясь не посвященным в детали китайской политики ИККИ, он мог следить и следил с интересом за развитием событий в этой стране, с симпатией относясь к национально-революционному движению. Его выступление против приема Гоминьдана в Коминтерн в феврале 1926 г. выглядит не более чем эпизод. Никакой критики коминтерновской концепции «многоклассовых» партий он в тот период не допускал.
И это несмотря на то, что в конце концов в январе – марте 1926 г. он оказался втянутым в активное обсуждение китайских проблем. Правда, это были вопросы не коммунистического движения, а Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), резко обострившиеся в то время. Эта дорога, проходящая по территории Северной Маньчжурии, была построена российскими предпринимателями на основании договора, заключенного в 1896 г. между правительствами царской России и Китая. По соглашениям, подписанным между СССР и Китаем 31 мая 1924 г. и между представителями Советского Союза и фактическим хозяином Маньчжурии маршалом Чжан Цзолинем 20 сентября того же года, эта дорога 3 октября 1924 г. перешла под совместное управление СССР и Китая. В начале 1926 г. чжанцзолиневцы совершили ряд вооруженных провокаций в районе КВЖД, сопровождавшихся насильственными действиями против советских работников дороги. Ситуация на КВЖД была подвергнута тщательному анализу в Политбюро, принявшем ряд мер, направленных на мирное разрешение конфликта. Наибольшую роль среди членов Политбюро в урегулировании инцидента сыграл Троцкий: большая часть именно его предложений, сочетавших решительное давление на Чжан Цзолиня по каналам НКИД с наказанием отдельных советских работников КВЖД, замеченных в великодержавном отношении к китайцам[375], легла в основу итогового решения Политбюро от 18 марта 1926 г.[376] Политбюро не приняло только одно предложение Троцкого, заключавшееся в том, чтобы сделать официальное заявление о «постоянной готовности» СССР «передать ж[елезную] д[орогу] народному правительству Китая»[377].
Сняв на время острую напряженность в районе КВЖД, Политбюро этим не ограничилось. 18 же марта 1926 г. оно приняло решение об образовании специальной комиссии, которая должна была разработать долгосрочную программу советской внешней политики на Дальнем Востоке, главным образом в отношении Китая и Японии[378]. Ее членами были утверждены Чичерин, Ворошилов и Дзержинский[379], председателем — Троцкий.
Работа комиссии проходила в два этапа. К 22 марта был подготовлен черновой набросок решений по вопросам советской политики в отношении Японии и Маньчжурии, затем, к 24 марта, — проект тезисов об отношениях с собственно Китаем. Главным автором обоих документов был Троцкий[380]. Комиссия свела их воедино и 24 марта утвердила окончательный текст
