точке зрения, рост влияния связанной с коммунистами народно-революционной партии Гоминьдан, усиление революционного правительства в Кантоне [Гуанчжоу] — первый пример революционно-демократического правительства на Востоке, опирающегося на широкие массы трудящихся в городе и деревне и ведущего стойкую борьбу против империализма»[392].
В начале февраля 1926 г. именно Зиновьев был, похоже, одним из наиболее активных приверженцев идеи приема Г МД в Коминтерн. К этой мысли приводит, в частности, сохранившаяся в архиве запись его беседы с Ху Ханьминем, посетившим Председателя ИККИ 8 февраля 1926 г. Вот что тогда заявил Зиновьев: «Теперь, я думаю, необходимо для меня выдвинуть для обсуждения с Вами, тов. Ху, один важный вопрос. Это о том, что Гоминьдан должен соединиться с 111 Интернационалом, и отношения эти должны быть не только по имени, но и по существу»[393]. Ху Ханьминь, разумеется, горячо поддержал Зиновьева. Как раз в ходе этой встречи он вручил Председателю ИККИ официальное письмо Центрального исполкома ГМД с просьбой о принятии Гоминьдана в Коминтерн[394]. Именно по просьбе Зиновьева Ху Ханьминь выступил на VI пленуме ИККИ.
Поддерживая Сталина и энергично сотрудничая с ним во всем, что касалось политики наступления КПК в Гоминьдане, Зиновьев, однако, с начала 1925 г. стал дистанцироваться от него во всех остальных вопросах. Как уже говорилось, в начале апреля 1926 г. он и Троцкий впервые выступили против сталинского руководства с единых позиций по целому ряду проблем как внутрипартийного характера, так международных (о Китае в то время речи не шло). Это, возможно, объясняет почему на заседании Политбюро 29 апреля Зиновьев фактически поддержал выдвинутое ранее предложение Троцкого о выходе КПК из Гоминьдана. Конечно, формально он выступил в поддержку Войтинского, однако он должен был понимать, как его выступление будет интерпретировано сталинистами, раздосадованными его союзом с их принципиальным противником.
В ответ Сталин постарался нанести удар побольнее, решив обсудить заявления оппозиционеров на очередном, июльском (1926 г.), объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). 15 июня 1926 г. он поделился с Молотовым и Бухариным своим намерением «дать пленуму отчет Политбюро по вопросам особой папки[395] и здесь, при обсуждении в Пленуме, упомянуть обо всех драчках в ПБ, с тем чтобы Пленум сказал свое слово»[396]. И вместе с Бухариным он сделал это, несмотря на то что ни Троцкий, ни Зиновьев не настаивали на своих предложениях относительно КПК и Гоминьдана. Не получив поддержки в Политбюро, Зиновьев, например, не только голосовал за сталинскую резолюцию на заседании Политбюро 29 апреля, но и обошел молчанием данный вопрос даже тогда, когда 20 мая 1926 г. Политбюро заслушивало доклад комиссии Бубнова о ее работе в Китае. Главной темой доклада был, разумеется, «переворот» Чан Кайши[397].
Бухарин был особенно критичен. Говоря о Китае, он свел воедино практически все разногласия и споры, имевшие место в Политбюро с начала 1926 г. Он не преминул сообщить участникам пленума не только о предложении его оппонентов о выходе КПК из Гоминьдана, но и о точке зрения Троцкого относительно отзыва Карахана. Помимо прочего он обвинил Троцкого в стремлении «сдать» КВЖД Китаю. Так он интерпретировал предложение Троцкого сделать официальное заявление о готовности СССР передать Китайско-Восточную железную дорогу народному правительству Китая. Позже, в мае 1927 г., выступая на УШ пленуме ИККИ, Троцкий так охарактеризовал бухаринский выпад: «Его утверждение есть ложь. Единственное предложение, которое я сделал после слов т. Рудзутака, который сказал, что железная дорога нам в тягость, что она становится временами орудием империализма, — после чего Бухарин на него напал — единственное предложение, которое я сделал, состояло в том, чтобы возвестить с нашей стороны снова в самой решительной и торжественной форме, что мы, в полном соответствии с пекинскими решениями[398], передадим эту дорогу китайскому народу на самых благоприятных условиях, как только в Китае образуется единое демократическое правительство. В Политбюро тогда сказали: нет, в настоящий момент такое заявление будет понято как признак нашей слабости; мы сделаем такое заявление месяцем позже. Я не поднял против этого протеста. Это было мимолетное обсуждение, которое лишь позже и самым позорным образом было переделано в специальную форму, было пущено в печать, было распространено путем намеков, — словом было проделано все то, что за последнее время стало у нас приемом, обычаем, модой и режимом»[399].
«Слово» пленума было категорично. В принятом подавляющим большинством голосов постановлении (против голосовало только 11 человек) подчеркивалось: «Пленум ЦК… констатирует явно оппортунистические и капитулянтские предложения оппозиции (Зиновьев, Троцкий)… ЦК полагает, что такая позиция имела бы смысл лишь при полной ликвидации национально-революционного движения в Китае, т. е. при полной и прочной капиталистической стабилизации на этом важнейшем участке колониального фронта классовой борьбы. Отнюдь не исключая широкой свободы маневрирования, ЦК полагает, что для вышеуказанных предложений оппозиции при данных условиях не было ровно никаких оснований и, что, взятые в целом, они выражают собою недопустимое пораженчество»[400]. На пленуме было также принято решение вывести Зиновьева из состава Политбюро.
В своих выступлениях на пленуме ни Зиновьев, ни Троцкий не пытались дать разъяснения. Очевидно, они надеялись сделать это в письменном заявлении, специально касавшемся разногласий по китайскому вопросу. Последнее было написано Зиновьевым[401], однако ему не позволили приобщить его к протоколам пленума.
Вновь к проблематике революционного движения в Китае Троцкий вернулся (правда, на этот раз сугубо в частном порядке, не выдвигая вопрос для открытого обсуждения) в августе 1926 г. Но не он теперь был инициатором дискуссии. Ее возобновил один из самых активных его сторонников по борьбе со сталинским большинством ВКП(б) Радек, с 1924 г. систематически занимавшийся Китаем[402], а с осени 1925 г. возглавлявший вновь образованный Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена — особое учебное заведение, созданное в Москве для теоретической подготовки как гоминьдановских, так и коммунистических кадров китайской революции.
Вплоть до лета 1926 г. Радек всецело поддерживал линию ИККИ в Китае и как один из официальных коминтерновских «китаеведов» играл видную роль в ее пропаганде. Несмотря на участие в левой, троцкистской, оппозиции и горячую полемику со сталинистами по вопросам, касавшимся бюрократизации партии, хозяйственного строительства в СССР и победы социализма в одной стране, во всем, что относилось к Китаю, он, по существу, стоял на точке зрения Сталина, а соответственно, и Зиновьева[403]. Зачастую он был даже более категоричен, чем лидеры большевистской партии и Коминтерна. Так, подхватив тезис Сталина о «рабоче-крестьянском» Гоминьдане, высказанный как бы вскользь, он абсолютизировал его и в августе 1925 г. сформулировал мысль о том, что гуанчжоуское правительство является «первым рабоче-крестьянским правительством» Китая[404]. Правда, на какое-то время
