резолюции, который Троцкий на следующий день представил в Политбюро[381]. Основное содержание резолюции, озаглавленной «Вопросы нашей политики в отношении Китая и Японии», сводилось к определению важнейших приоритетов советской дипломатии в дальневосточном регионе. При этом выделялись два узловых момента: ориентация советской внешней политики на обеспечение максимально благоприятных условий для развития революционного движения в Китае и усиление дипломатической активности, направленной на укрепление мирных, взаимовыгодных отношений СССР с Японией, Маньчжурией и Китаем. Характеризуя первое направление, авторы документа, в частности, подчеркивали необходимость вести дело к тому, чтобы способствовать созданию такой обстановки в Китае, которая стимулировала бы вовлечение в революцию крестьянства и обеспечивала бы руководство революционным движением со стороны «пролетарских организаций». Что же касается тех мер, которые должна была предпринять советская дипломатия для улучшения отношений с Маньчжурией и Японией, то практически все они касались проблемы КВЖД: комиссия, по существу, повторила предложения Троцкого, уже одобренные Политбюро 18 марта. В резолюции, кроме того, содержались некоторые рекомендации в адрес Гоминьдана и КПК, носившие тактический характер, — улучшить отношения с Японией, играть на политических противоречиях между Японией и Англией и установить модус вивенди с Францией.
25 марта 1926 г. Политбюро в основном утвердило те предложения комиссии, которые касались внешней политики СССР в отношении Маньчжурии и Японии[382], а 1 апреля — весь проект, внеся в него отдельные поправки и дополнения[383]. Наиболее серьезными из них помимо уже упоминавшейся поправки Сталина о необходимости концентрации усилий гоминьдановского правительства на внутреннем укреплении гуандунской базы и отказе от планов Северного похода были предложение Центральному исполкому Гоминьдана всемерно усилить работу в Национально-революционной армии, а также решение развить энергичную политическую кампанию в Китае, Англии и других странах против выдвинутого к тому времени консервативными кругами Китая требования о высылке из Китая Карахана — чрезвычайного и полномочного представителя СССР[384].
В отличие от большинства членов Политбюро Троцкий, похоже, не считал военную экспедицию гоминьдановской армии против северных милитаристов опасной для дела китайской революции; по крайней мере еще 18 марта, готовясь к заседанию Политбюро, состоявшемуся в тот день, он обдумывал «стратегически-политический план (продвижение Гоминьдана на север)»[385]. Что же касается вопроса о Карахане, то он полагал возможным пойти на уступки китайской стороне, сделав своеобразную рокировку: Карахана отправить представителем СССР в Японию, на место В. Л. Коппа, а последнего перевести в Пекин[386].
Тезис об усилении работы в армии разногласий не вызывал. Внеся утвержденные исправления в текст резолюции, Троцкий 3 апреля 1926 г. отправил окончательный документ в Политбюро[387].
Разногласия с большинством руководства носили все же пока не принципиальный характер. Троцкий еще не чувствовал, что китайская политика Сталина все дальше отходила от ленинского изначального курса. Только тогда, когда он осознал, что «пропасть между буржуазией и пролетариатом в Китае стала стремительно расширяться», а Политбюро ЦК ВКП(б) отказывалось принять меры, чтобы дистанцировать китайских коммунистов от Гоминьдана, только тогда он начал переосмысливать коминтерновскую тактику в Китае. Именно его предложение о необходимости выхода из ГМД после «переворота» Чан Кайши, прозвучавшее во второй половине апреля 1926 г., спровоцировало раскол.
Глава 8
Российская левая оппозиция на пути к единой платформе по китайскому вопросу
Троцкий не сразу сориентировался в обстановке, которую вызвал на юге Китая «переворот» Чан Кайши 20 марта 1926 г. Скорее всего сказался уже отмечавшийся недостаток информации. Изменить отношение к ситуации его заставила возможность принятия предстоявшим майским пленумом Центрального исполкома ГМД решений по поводу китайской компартии. В тот момент Троцкий действовал импульсивно. Совершенно ясно, что он не был подготовлен к тому, чтобы всерьез защищать свое предложение о выходе КПК из Гоминьдана. Его знания о Китае были слишком ограниченными.
Судя по всему, свою точку зрения Троцкий сформулировал в устной форме. В дальнейшей открытой борьбе против него, неоднократно упоминая об этом его выступлении, сталинисты ни разу не предъявляли тому документальных свидетельств, хотя в отдельные моменты ситуация этого требовала.
Предложение Троцкого, как и прозвучавшее несколько позже выступление Зиновьева, впервые выявили расхождения среди членов Политбюро по наиболее принципиальным вопросам китайской революции. «Первые наши разногласия по китайскому вопросу с руководящим ядром нынешнего Политбюро ЦК ВКП(б) относятся еще к началу 1926 г.», — писали позже, в конце мая 1927 г., Зиновьев и Троцкий[388]. (Соответствующие предложения Войтинского не имели серьезного значения для членов Политбюро. Сам Войтинский не был большой фигурой в крупной игре между Сталиным и Троцким. Кроме того, он принадлежал к сталинскому большинству. В последующие годы никто, кроме Зиновьева, не упоминал о его выступлении.) Вот как Бухарин на июльском (1926 г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) вспоминал о том, что случилось: «Нам было сделано предложение сначала тов. Троцким, а потом тов. Зиновьевым о том, что коммунистическая партия должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определенное решение Политбюро»[389].
О том же, по существу, проинформировал пленум Сталин, дополнив слова Бухарина лишь несколькими деталями. «Это было месяца два назад, — сказал он, — когда Зиновьев вышел в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустили выход китайской компартии из Гоминьдана. Еще раньше тов. Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Тов. Зиновьев собственно повторил предложение тов. Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам…»[390].
Резолюция Политбюро, на которую ссылались Бухарин и Сталин, была принята на заседании 29 апреля 1926 г. По поводу предложений Троцкого и Зиновьева в ней, в частности, говорилось: «Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией имеющим первостепенное значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в составе Гоминьдана»[391].
Хотя Троцкий и был первым, кто поднял вопрос о выходе, особое раздражение Сталина и его сторонников в Политбюро вызвало выступление Зиновьева. Ведь, будучи Председателем Исполкома Коминтерна, последний нес полную ответственность за политику, осуществлявшуюся сталинским большинством в Китае и приведшую к мартовскому «перевороту» Чан Кайши. Анализ его заявлений, имевших место в период с 1924 по начало 1926 г., подтверждает это. В основных выводах, касавшихся характеристики Гоминьдана как «рабоче-крестьянской (многоклассовой) партии», а также роли и задач КПК он всецело солидаризовался со Сталиным. Весьма показательны, например, его тезисы «Очередные проблемы международного коммунистического движения», подготовленные для VI расширенного пленума ИККИ. «Рабочее движение, — писал он в них, — сделало ряд важных завоеваний в Китае: организация профсоюзов, стоящих на классовой
