России. Антикоммунизм мог быть, впрочем, и истинной русофилией. Коммунизм винили именно в уничтожении русского духа и русских традиций. Так, например, делал Станислав Говорухин в своем известном документальном фильме «Так жить нельзя!»
Но крах коммунизма не породил большего общего братства народов, чем коммунизм. Пропасть между народом и властью отнюдь не уменьшилась, но явно стала значительно глубже, т. к. бывший высший класс захватил большую часть национального достояния и сделал ее своей собственностью. У большинства российского народа не было причин для восторга, он страдал.
В качестве причины страдания в России традиционно называлось помимо заключенного в человека зла самодержавие и крепостное право или его остатки. Лишь второстепенное значение имели проповедовавшиеся разными базарными крикунами причины, таившиеся в среде таких меньшинств как евреи или же в тайных мировых союзах, о чем твердили черносотенцы сотню лет тому назад и твердят сейчас их собратья по духу.
В советское время, разумеется, говорилось о завершении мировой истории международного империализма, стоящего на пути советской власти, в силу чего в «Стране Советов» следовало иметь самую большую в мире армию и оказывать помощь всем прогрессивным силам в мире, которые могут быть союзниками в этой гигантской борьбе Гога и Магога. Наличие империализма делает необходимым само государство, этот инструмент насилия. В другом случае оно стало бы отмирать как ненужное, т. к. коммунистический человек смог бы сам управлять собой.
В посткоммунистическое время эти басни уже не имеют широкого хождения. Для правящего класса неприятно, когда ему колют глаза досадными делами, что вообще считается уместным в отношении ответственных политиков в других странах. Иностранных козлов отпущения можно всегда показать, и их находят, например, в лице бывших стран Восточного блока, государств Балтии, а также США, — все подходят на эту роль. Для них всех сложно подыскать общее наименование, но, кажется, таковое все же прорисовывается. Речь идет о так называемой русофобии, иррациональном страхе и ненависти, которые обращены именно на русское, по какой причине — знает только Создатель. Во всяком случае, российские власти сейчас, кажется, широко эксплуатируют это представление, которое, видимо, во многом замещает прежний антикоммунизм.
Жертвенность, как уже говорилось, в России ценится издавна, и у многих русских есть основания ощущать себя жертвами. Интеллигенты старого поколения, напротив, ощущают себя привилегированными, они были кающимися людьми, желающими оплатить свой долг народу. Такое настроение, как представляется, полностью отсутствует у нынешних российских высших классов общества. Пожалуй, это связано с тем, что каждый из них одинаково испытывал угнетение коммунистического общества и, следовательно, не в ответе за народные страдания.
Но как долго будет сохраняться такая ситуация? Социальное неравенство в России более остро, чем в других развитых западных странах. Рождается поколение, которое способно видеть, что благосостояние высших слоев получено за счет народа, не заработано, а разделение получаемых за счет экспорта национальной собственности средств — неправильно. Как долго добрая совесть высшего или даже нового среднего класса позволит ему щеголять кичливыми тратами перед бедняками? Как долго сами бедняки будут это терпеть? Есть ли у них альтернатива?
Отличает ли национальный характер Россию от Запада?
Связь России и «Европы» сложна. Связь Финляндии и России по-своему есть отражение этой связи. Однако Финляндия во многих отношениях представляет особый случай.
Что, в конце концов, представляет собой так часто упоминаемая в этой книге «китайская стена», отделяющая финнов и русских друг от друга? Часто утверждается, что Россия XIX столетия была во многих отношениях более «европейской», чем Финляндия. Именно в Петербурге опережали Финляндию в следовании новейшим европейским течениям, и во всем своем космополитизме метрополия на Неве была более открытой и более развитой, чем провинциальная Финляндия. Однако заключается ли вопрос только в своего рода обособленности маленького народа, отодвинувшегося в сторону от огромного и пугающего мира? Было ли это девичьей опасливостью, иррациональной и отсталой, хуже того, спесью, которая основывалась на неведении?
Что греха таить, такие качества можно найти в культуре Финляндии времен автономии, по крайней мере, при желании. Схожим было также объяснение российских патриотов, и у них имелось для этого основание. В мире довольно обычно, когда твой враг считает твои добродетели сомнительными. Наше собственное отношение к российской культуре было, однако, зеркальным отражением их отношения к нам. Еще со времен Ивана Грозного на Западе и, в том числе, в Швеции порицали чванство русских, основанное на их незнании западноевропейских реалий.
Различие России и «Европы» объясняется в сотнях, если не в тысячах сочинений. В последнее десятилетие их было опубликовано больше, чем когда-либо. Но перечисления важных клише об исторически обусловленной особенности, о том, что Россия осталась вне процесса эпохи Возрождения, Реформации и даже Просвещения, в конце концов, не всегда достаточно для современного исследователя. Необходимо всегда учитывать также православную веру, российскую природу и ландшафт, огромные расстояния, политические и общественные традиции... но любопытствующий все еще остается неудовлетворенным. Необходимо не только объяснение того, как возникло различие между Россией и Западом, но также показ того, где скрывается, в конце концов, главная причина этого различия. Самуэль Хантингтон помещал Россию и пару других стран в собственное место, отдельно от западных стран по той главной причине или, по крайней мере, признаку, что в них исповедовалось православие. Значение веры для национальной традиции, определенно, в России было исключительно важным, как и в тех странах, в которых она поддерживала национальную идентичность в годы турецкого владычества. Ныне веры, однако, в России осталось не больше, чем на Западе. Значение веры, следовательно, уже не может прямо отделять Россию от Запада. Так граница уничтожена?
Я полагаю, что граница стала менее резкой. Однако следует учитывать, что в России довольно многие представители интеллигенции верят, что граница сохранилась, и, пожалуй, еще большее число надеются, что так дело и обстоит. К кругу наиболее прославленных новых славянофилов принадлежит академик, математик и в свое время близкий к Солженицыну товарищ-диссидент Игорь Шафаревич.
Как и многие другие новые славянофилы и прочие «новые патриоты», в числе которых разношерстные элементы, от коммунистов до фашистов, Шафаревич усматривает в качестве движущей идеологической силы Запада еврейство. Правда, в отличие от многих других он не верит в мировой тайный еврейский союз, но при этом повсюду видит их влияние, как на Западе, так и в России. Шафаревич выражает антипатию к еврейству настолько сильно, что его, пожалуй, невозможно на Западе цитировать в салонах. Ограничимся тем, как Шафаревич в своей самой последней, опубликованной в 2009 г. книге показывает особый характер России и ее отношение к еврейству и Западу. Падение Запада,
