взгляды, так и так называемая политическая корректность.
Как констатировал в своей пионерской работе Холландер, действительной целью политического паломничества отнюдь не являлось использование его для конструктивной критики и улучшения дел, но для нападения на собственную родину. Родиной венгра по происхождению Холландера являлись Соединенные Штаты, и процветающий там антиамериканизм предлагал ему неиссякаемый объект исследования как за рубежом, так и на родине. Первое издание рассматривающей антиамериканизм огромной книги Холландера было опубликовано в 1990 г., т. е. в тот момент, когда Советский Союз разваливался, но еще существовал, и когда об уничтожении двух башен и об «Аль-Каиде» еще ничего не знали. В последующих изданиях Холландер попытался объяснить, имело ли крушение Советского Союза и вообще реального социализма какое-то воздействие на антиамериканизм в целом и на американское самобичевание в особенности.
Удивительно, но именно влияние заметно и не было. Холландер пришел к тому выводу, что поскольку вопрос касается собственно американского антиамериканизма, особой связи с внешней действительностью не просматривается. Главные факторы другие. Речь, прежде всего, идет о кризисе цели жизни. Социальное отчуждение связано с отрывом личности от семьи, общества, государства. Падение значимости веры является важным побочным фактором, и некоторые процессы социального разложения происходят очень быстро. В 1960-е гг. в Америке только 5% детей рождались вне брака, тридцать лет спустя количество таковых достигло уже трети, из которых две трети приходилось на афроамериканцев. Распад семьи — только один, но во многих отношениях главный индикатор. Размышлявший над антиамериканизмом Холландер был вынужден прийти к тому выводу, что антиамериканизм сам по себе отнюдь не является необъяснимым. На самом деле, то, что элита государства столь открыто заявляет о деградации страны, само по себе уже является признаком деградации.
Иррациональное антиамериканское самобичевание в Америке, как его называет Холландер, прежде всего, сосредотачивается на различных аспектах проблемы равенства. Точнее говоря, вовсе не на общем критерии равенства, а на глубоком нигилистическом ценностном релятивизме и прямой поэтизации негодного. Преступники и подобные им становятся примерами для подражания, преступления объясняются обусловленными самим обществом и утверждается, что все несут за них ответственность. В результате преступник становится жертвой. У жертвенности достаточно сфер применения. В действительности, никто не считает себя ответственным за деяния, а считают себя жертвами общества, за исключением становящегося меньшинством гетеросексуального белого населения. Уважение и жалость разделяются в соответствии с принципами эгалитаризма, и особенно уважаемы те личности, которые уже утратили способность различать жертв и виновных и выражают сострадание последним.
В соответствии с утонченным сентиментализмом это касается, однако, случаев, в которых виновные принадлежат к некому, так называемому угнетаемому меньшинству, в которое зачисляются также женщины, хотя они и являются большинством. Коллективная виновность американцев персонифицируется в белой гетеросексуальной массе, которая в отличие от других ответственна за свои деяния.
Напрасно говорить, что рисуемый Холландером сценарий осуществляется и в Финляндии. В нашем обществе пока была только такая небольшая группа, которая с удовлетворением подчеркивает, что она неспособна отвечать за свои деяния. Женщины у нас не особо желают принимать на себя эту роль, хотя она им предлагается. Отряд иммигрантов, однако, растет быстро, а гомосексуалисты, садомазохисты и прочие соответствующие меньшинства уже выбрались на свет. Помимо них наши интеллектуалы всегда могли наказывать мейнстрим финского общества за то, что он неправильно относится к русским. До войн упрек касался того, что обыватель не умел ненавидеть соседа достаточно как заклятого врага, как это тогда предполагало новое и модное учение юных радикалов. Для этого тогда за границей имелась своя параллель — особенно Горький в 1930-е гг. выступал в качестве придворного певца Сталина и проповедовал блаженство и величие непримиримой классовой ненависти.
С 1960-х гг., однако, ветер переменился, и новое поколение молодежи заметило, что предшественники относились к огромному восточному соседу совершенно не так, как следовало бы.
Как интеллигенция сейчас осознала, Финляндия не была жертвой России, но Россия была и будет жертвой Финляндии — сейчас и всегда. Сейчас и всегда. Уже в 1960-е гг. Вильям Васильевич Похлебкин своей ура-патриотической книгой «Финляндия как враг и как друг» заслужил большую признательность и едва ли критику. Несмотря на невероятную неправдоподобность этой книги, ее основной идеей было то, как иронически подытожил Осмо Юссила, что у России всегда были дружественные намерения в отношении Финляндии, но непонимание последней выхолостило благородные намерения и привело к трагическим последствиям.
В «тайстоизме» молодых коммунистов 1970-х гг. «понимание» России достигло вершин абсурда, и пропагандируемый Отто Вилле Куусиненом лозунг, согласно которому «безоговорочное» отношение к Советскому Союзу было необходимым качеством каждого истинного коммуниста, цитировался как откровение, им восхищались как величайшим интеллектуальным подвигом. Нетрудно заметить, что ключевым являлось психологически важное требование отказаться от критического мышления. Термин «антифинскость» (как параллель термину «антиамериканизм») в связи с нашим молодежным радикализмом обычно не употреблялся, но фактически речь именно об этом. Флагеллантизм, насмешки над собственной страной и ее историей и нападки на нее — сравнимое с антиамериканизмом явление. Не удивительно, т. к. образец в годы нового левачества — 1960-е — был получен именно оттуда. У нас никто не решился бы тогда сам сжигать военный билет, если бы не было американского образца. Вся абсурдность этого явления поражает еще спустя десятилетия. В Америке сжигание военных билетов было связано с Вьетнамской войной. А наших войск во Вьетнаме не было.
После самых буйных лет флагеллантизм в Финляндии до некоторой степени ослаб, по крайней мере, в отношении истории нашей страны. Наши последние войны, правда, не провозглашаются ныне преступными. То, что имеется lunatic fringe, который так поступает, не сказывается на общей ситуации.
Вообще, интеллигенция — не народ. Похоже, что довольно большая группа финнов, правда, уже в основном пенсионеры, считает, что финны всегда были жертвой в общей истории Финляндии и России. У этой группы получают поддержку те, кто выступает за возвращение Карелии, но которая, пожалуй, скоро покинет нас по естественным причинам.
В России у мысли о русском человеке как о великом страдальце — давние и древние традиции. Помимо того, что православная вера отводит страданию центральное место, возводя Пасху в ранг главного церковного праздника, российская интеллигенция также всегда считалась первой страдалицей за народ, и этот ее моральный долг был императивом для новых поколений интеллигенции.
Антисоветизм понимался в свое время в Советском Союзе как политическое движение, у которого имелась социальная подоплека. В каждой капиталистической стране объективно имелись как просоветские, так и антисоветские силы. Первые были прогрессивными и связанными с поднимающимися трудящимися классами, вторые — реакционными. После крушения Советского Союза антисоветизм нашел свое место в салонах и в самой
