Франции Исламская ассоциация африканских мигрантов, многие из которых еще со времен французской колонизации десятилетиями боролись с оккупацией, играет заметную роль в политическом дискурсе и в журналистике. Хип-хоп является одной из наиболее видимых целей, охарактеризованных одним политиком правого толка как «движение, принадлежащее мигрантам африканского происхождения, организованное во Франции и подстрекающее к восстанию против наших институтов»[666].
Язык болезни часто применяется при описании «проблемы ислама», отражающей как способы исторической увязки расы и этноса с исламом, так и проблемы, которую Т. Модуд определяет как «культурный расизм»[667]. В Великобритании, Франции и Швейцарии это существует в более мягких формах, однако в 1990-х годах волна ожесточенного культурного расизма нахлынула на Югославию и большей частью была направлена против боснийских мусульман. Под такой идеологией, которая зависит от исторической мифологии, встроенной в религиозный абсолютизм (миф о высшей сербской расе, которая должна иметь «Великую Сербию»), фанатизм, приведший к огромному количеству страшных преступлений, некоторые из которых, кажется уже забыты.
Американские расистские тревоги и осквернение родины
В Северной Америке аналогичный язык используется при разговоре о распространении болезни ислама, радикального ислама, который, как грибовидный нарост, покрывает всю территорию, навязывая шариат, хумус и восточные халаты всему честному американскому народу. В культурной среде Америки хип-хоп не ассоциируется с исламом, и благодаря своей популярности в США этот жанр имеет широкую аудиторию, которая, хотя и отвергает традиционные ценности, тем не менее массово воспринимается как часть мейнстрима. Когда Рассел Симмонс говорит о том, что «рэперам не о чем беспокоиться.
В любом случае никому не нравится то, что они вынуждены говорить, поэтому они не боятся высказываться», – он говорит не об ассоциации хип-хопа с исламом, который, когда резко выражен, становится причиной появления ужаса среди своих фанатов, не говоря уже о политических группах[668]. К примеру, снайпер Джон Мухаммад был связан как с NOI, так и Five Percenters, что привело к кампании по расследованию и обработке, как при болезни, проблемы «местного черного исламского населения как проблемы вопроса национальной безопасности», снова связывая агрессивного чернокожего человека с исламом[669].
Как и в Европе, американский дискурс об исламе основывается на искаженном видении мусульман, продукте ориентализма и империализма, который встроен в преставления о расе. Корнел Вест описывал Америку как «абсурдное общество, в котором неослабно правит расизм»[670]. В результате появился обобщенный мусульманский тип, обычно араб, иногда выходец из Южной Азии, но никогда не белокожий человек, симптом сведения мусульманина к типу, лишенному какой-либо индивидуальности[671]. Несмотря на то, что большинство американских арабов являются христианами, а большая часть американских мусульман не являются арабами, тем не менее в обществе продолжает жить прочная ассоциация между ними. Более важно то, что идея того, что американские мусульмане представляют собой добропорядочных американцев, встречает большое сопротивление. Угроза мифам о белой христианской Америке настолько велика, что, когда один из американских каналов стал показывать реалити-шоу об арабо-американских мусульманах-шиитах, проживающих в Мичигане, общественное давление оказалось настолько сильным, что программа была запрещена, поскольку «если некоторые продюсеры и зрители и готовы рассматривать мусульман как человеческие существа, то определенный слой населения остается невосприимчивым к лишенным всяких стереотипов образам мусульман Соединенных Штатов»[672].
Небольшая, но влиятельная группа исламофобов помогает сохранять бытующие мифы о мусульманах как о постоянных чужаках, как о гражданах с низкими намерениями. К примеру, ведущая программы правого толка Дебби Шлюссел заявила, что если не принять меры, то Америка в скором времени станет похожа на Францию, которая описывается как «радикальная мусульманская страна», поскольку в ней проживает огромное число мусульманских эмигрантов[673]. Как и сербы в 1990-х, Шлюссел использует миф о мусульманском происхождении, и при этом она не одинока в своей позиции[674]. Другие консерваторы также используют ряд выражений («культурная балканизация», «затемнение Америки» и т. п.) для того, чтобы выразить свой протест против мусульманской миграции, которую они описывают как эпидемию чумы[675]. Другим примером того, как символ может восприниматься как нечто более реальное, чем то, что он символизирует, является дискурс о терроризме как о «болезни», смешивание политического ислама с большинством мусульман всего мира.
Помимо медийных и политических деятелей, неплохую работу по «обучению» американцев бояться мусульман проводят и различные увеселительные передачи. С 2001 г. детективный тележанр усилил свое внимание к политическим сюжетам агрессии и, в частности, к теме исламского террора, используя, как и в других дискурсах, образ «болезни». В фильме «Агентство» («Год чумы», 2002 г.) этот страх еще более очевиден, когда алжирский террорист по имени Омар (не иначе!) делает операцию, отбеливает кожу, осветляет волосы, подбирает линзы – и всё для того, чтобы предстать белым человеком[676]. Но немного лучше: Омар дружит с американской блондинкой Сьюзи Хардинг, современной Дездемоной. Тема болезни усиливается тем фактом, что Омар заражает самого себя оспой, надеясь заразить белых американцев. Таким образом, идея того, что мусульмане – больные люди, приобретает новый оборот[677].
В фильме 1998 года «Осада» тема обращения в ислам представлена несколько иначе: здесь неофитом является женщина (Шарон Бреккия, которую играет Анетта Бенин), которая наказана за доверие своему любовнику-арабу (Самир Наджи, играет Сами Буаджила)[678]. В итоге он оказывается террористом, воплощая, таким образом, стереотипы о мусульманах как двуличных, низких и опасных людях, которым нельзя доверять. В одной сцене Наджи пьет вино после близкой встречи с Бреккией – еще один пример двуличности мусульман. В другой сцене Наджи ругает ее лекцию об исламских принципах социальной справедливости, говоря: «Женщина, не говори мне об исламе!»[679]. Лучшее подтверждение ориенталистского образа арабского мужчины, бьющего женщину грубым языком. В конце фильма незадолго до своей смерти Бреккия произносит басмалу, становясь, таким образом, жертвой мусульманского мужчины.
Сериал «Родина» демонстрирует, насколько глубоко страх обращения проник в сознание американцев. Сюжет построен вокруг героини – белой женщины, сотрудника ЦРУ Кэрри Мэтисон (играет Клэр Дэйне) и объекта ее преследования Ника Броуди (играет Дамиан Льюис), рыжеволосого (red-headed) американца, который обратился в ислам под пытками, находясь в длительном заточении в Афганистане, захваченный в плен «Аль-Каидой»[680]. Как и героини других феминистских фильмов и телепрограмм, сильная Кэрри в итоге заканчивает истерикой. Кажется, Голливуд редко создает образ активной женщины, которая была бы эмоционально и психически устойчива[681]. Неврозы Кэрри показаны в многочисленных сценах маниакального, навязчивого и неконтролируемого поведения, которое можно заметить уже в первых сериях. Это только вопрос времени, когда наша героиня достигнет известного конца, который в этом случае обусловлен аномальными отношениями со своим обращенным врагом-любовником, террористом Броуди.
