Приведу из этого письма еще один типичный пример следующих друг за другом акцентных и интонационно-синтаксических параллелизмов: «Мне и минувшая в близости моя смерть, и его бледное тело, и бывшее с ним наше согласие и дружба, и плач его жены, детей и дому столь были чувствительны, что я великому множеству сошедшегося народа не мог ни на что дать слова и ответа, смотря на того лицо, с которым я за час сидел в конференции и рассуждал о нашем будущем публичном акте».
Ритмически отличаются друг от друга «Похвальное слово Петру Великому» и статья «О сохранении и размножении российского народа»: в ораторской речи несколько больше мужских зачинов и колонов сравнительно небольшого слогового объема. Аналогичные особенности присущи и ритмике «Слова на погребение Петра Великого» Феофана Прокоповича. Можно предположить функциональную связь этих признаков с эмоциональной активностью (всегда так или иначе свойственной ораторскому слову), а также с большей ориентацией на устную форму речи 3 .
Стало быть, в прозаических текстах, принадлежащих одному автору, обнаруживаются отличительные особенности ритмики в различных речевых разновидностях. В торжественных «речах о важных материях» уменьшаются ударные структуры в зачинах и окончаниях и малые колоны и, наоборот, широко употребляются безударные – особенно дактилические – формы и колоны сравнительно большого слогового объема. По-иному обстоит дело в частном и дружеском письме, которое гораздо ближе к среднеречевым акцентным нормам и обычной разговорной экспрессии. Черты своеобразия отмечаются также в эмоционально выделенных речевых разновидностях, которым присуща, в частности, более фиксированная повторяемость тех или иных акцентно-ритмических форм (чаще всего определенных типов окончаний). Но самое главное – это принципиальная связь ритмики с типом и жанром речи. Она играет преобладающую роль во всей прозе классицизма и вообще почти во всей прозе XVIII века. Очень характерно в этом смысле, что, например, «Дневник одной недели» А. Н. Радищева оказывается по своим ритмическим характеристикам гораздо ближе к «Письмам русского путешественника» Н. М. Карамзина, чем к главам «Путешествия из Петербурга в Москву». Жанровая близость, ориентация на разговорную экспрессию и известную интимность становятся в данном случае решающими и даже более важными, чем принадлежность произведений одному и тому же автору.
Вместе с тем, обратившись к «Путешествию из Петербурга в Москву», мы видим новые черты ритмической эволюции русской прозы. То, что у Ломоносова выступало как ритмические свойства разных текстов, у Радищева оказывается представленным в одном произведении, но в его различных, композиционно обособленных и ритмически разнородных частях. Такими разными сферами в первую очередь являются, с одной стороны, авторская, а с другой – прямая речь. Авторская речь здесь, говоря словами Ломоносова, «от обыкновенной простоты к важному великолепию возвышается» и несет в себе, соответственно, уже знакомые нам ритмические признаки «прозаических речей о важных материях»: и обилие безударных, особенно дактилических зачинов и окончаний, и заметное преобладание больших колонов над малыми. А в прямой речи сравнительно высок процент мужских окончаний и активизируются малые колоны.
Сравним, например, следующую фразу из авторской речи главы «Новгород»: "Вышед от приятеля моего Карпа Дементьевича, я впал в размышление. Введенное повсюду вексельное право, то есть строгое и скорое по торговым обязательствам взыскание, почитал я доселе охраняющим доверие законоположением, почитал счастливым новых времен изобретением для углубления быстрого в торговле общения, чего древним народам на ум не приходило… " – с диалогом из этой же главы:
"– Карп Дементьевич, чем ты ныне торгуешь? В Петербург не ездишь, льну не привозишь, ни сахару, ни кофе, ни красок не покупаешь. Мне кажется, что торг твой тебе был не в убыток.
– От него-то было я и разорился. Но насилу бог спас. Получив одним годом изрядный барышок, я жене построил здесь дом. На следующий год был льну неурожай, и я не мог поставить, что законтрактовал. Вот отчего я и торговать перестал…
– Старинный шутник, благодетель мой. Полно молоть пустяки, возьмемся за дело.
– Я не пью, ты знаешь … "
На фоне дидактически-торжественных авторских рассуждений выделяются отдельные отрывки с наиболее яркой эмоциональной окраской речи, своеобразные лирические отступления (конечно, не в строгом смысле этого слова). Показательный пример – «Посвящение» А. М. Кутузову, открывающее книгу. И опять-таки мы встречаем здесь некоторый рост малых колонов и большую повторяемость ритмико-синтаксических форм: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвлена стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы. Ужели, вещал я сам себе, природа только скупа к своим чадам, что от блудящего невинно сокрыла истину навеки. Ужели сия грозная помеха произвела нас для того, чтоб чувствовали мы бедствия, а блаженство николи. Разум мой трепетал от сея мысли, и сердце мое далеко ее от себя оттолкнуло». Характерный интонационно-синтаксический параллелизм сочетается с анафорическими повторами (душа моя, взоры мои, внутренность мою, разум мой, сердце мое … ужель … – ужель), а также с накоплением и перекрестным чередованием однотипных зачинов и окончаний в колонах и фразах.
Важно, однако, не только и даже, пожалуй, не столько разграничение этих отличных друг от друга ритмико-речевых форм, а их совмещение в одном прозаическом произведении. «В „Путешествии“ Радищева нет никаких отступлений от стилистических норм классицизма, если не считать отступлением соединения разных литературных стилей в одном переплете вследствие новости самого жанра» 4 , – очень точно писал Г. О. Винокур. Связанное с этим общим принципом соединение разных речевых ритмов «в одном переплете» было весьма важным этапом формирования художественно-речевой структуры прозы. Нужно отметить, что речь в данном случае идет именно о соединении, совмещении, которое намечает путь к новому, более сложному ритмическому единству прозаического целого.
В связи с только что сказанным становится очевидной принципиальная важность одного нового качества, которое обнаруживается при анализе ритмических характеристик произведений Карамзина 5 . Сравнивая показатели распределения зачинов, окончаний и слогового объема колонов в авторской и прямой речи «Бедной Лизы», «Острова Борнгольм» и «Марфы Посадницы», мы наблюдаем явное сближение этих двух типов речевой организации в пределах одного произведения. Особенно это видно в окончаниях колонов и фраз, где можно говорить даже не о сближении, а о совпадении характеристик авторской и прямой речи в одном и том же произведении. Да и в целом прямая речь, скажем, в «Марфе Посаднице» оказывается гораздо ближе к авторской речи этого же произведения, чем, скажем, к прямой речи «Бедной Лизы», а диалог в «Бедной Лизе», в свою очередь, по распределению окончаний весьма заметно отличается от диалога «Острова Борнгольм».
Эти данные позволяют говорить о формировании признаков ритмического единства целого прозаического произведения, причем наиболее очевидным носителем этого единства ритмического строя среди рассматриваемых ритмических определителей выступают окончания колонов, фразовых компонентов и фраз. На особую ритмическую функцию «клаузул» не только в стихах, но и в прозе Карамзина обратил внимание еще С. Шевырев 6 , а затем об этом говорили многие исследователи. Но дело, конечно, не только в определенной системе распределения внутрифразовых и межфразовых окончаний. Та же тенденция к ритмическому единству прозаического целого проявляется и в повторяющихся формах ритмико-синтаксического построения карамзинских фраз, в своеобразно симметричных соотношениях между колонами во фразах и между фразами в карамзинских периодах. Л. А. Булаховский определял их как «крупные фразные структуры, в которых преобладающая роль принадлежит ритмической параллельности частей и соответствующей этой параллельности интонации; структуры с эстетической установкой на округленность больших составов, на пропорциональность соотношения в них отдельных членений, на охват их в прозрачно показанной при этом точной иерархии» 7 . В лингвистическом исследовании теории русской периодической речи Р. Д. Пятина отмечает многообразные ритмические построения в периоде Карамзина и разные формы проявления в нем общего принципа симметрии: «Протяженность его колонов иногда почти одинакова, иногда постепенно возрастает или убывает, короткие и длинные колоны чередуются, образуют кольцо. Однородные члены с зависящими словами могут располагаться в порядке возрастания групп, образовывать ритмическое кольцо, могут постепенно усложнять основной ритмический рисунок» 8 .
