совершенно иную, чем раньше, природу[112]. Поэтому считалось, что переход в «виртуал» приведет, скорее всего, к формированию «глобального гражданского общества», основные группы которого уже не будут пространственно и организационно заключены в границах национальных государств, а потому и не будут нести на себе черты обусловленной этими границами узости и односторонности. Глобальное гражданское общество породит новые формы обучения, альтернативные контркультуры, трансформирует принципы свободы информации и частной жизни (копирайт и приватность), и, конечно же, создаст новые возможности реализации прямой демократии.
Возникающие сообщества рассматривались как «социальные пространства, где люди непосредственно взаимодействуют друг с другом в ситуации, когда «непосредственность» и «взаимодействие» приобрели новый смысл»[113]. Естественно, в киберпространстве люди не «проживают» в некоем конкретном месте, здесь существуют определенные «места (точки) сбора» пользователей: сайты, веб-узлы, домашние страницы и т. д. Люди в сети пребывают в постоянном движении – сейчас здесь, через мгновение там, что позволяло говорить о киберпространстве как сфере чистого движения[114]. Эта постоянная смена места в условиях мгновенного времени в виртуальных сообществах открывает широчайшие возможности для изменений в зависимости от желаний «владельца» идентичности, которую пользователи могут свободно выбирать и менять, что позволяет говорить о превращении их в «цифровых кочевников»[115]. Открывающиеся таким образом перспективы поистине грандиозны – множественные идентичности дают возможность устанавливать как стабильные, устойчивые, так и «пробные», ни к чему не обязывающие отношения в пределах этих мобильных сообществ, что позволяло называть интернет «важной социальной лабораторией для экспериментов с конструированием и реконструкцией себя, характерных для жизни в эпоху постмодерна»[116].
Виртуальные «путешествия» в киберпространстве сравнивались с физическими перемещениями, подчеркивалась важность первых для развития доверительных отношений между людьми. В целом для первой половины 90-х годов характерно представление о виртуальных сообществах, члены которого не столько описывают свои миры, сколько – в процессе взаимообмена большими объемами информации – создают их.
Попробуем же по необходимости кратко оценить, насколько реализовалось обещанное и как в наше время следует воспринимать перспективы сетевого структурирования общества. Сразу были отмечены принципиальные ограничения виртуальных взаимодействий, а в связи с этим и виртуальных сообществ. Во-первых, люди по большей части взаимодействуют и, соответственно, формируют сообщества в интернете с теми, кто удален от них пространственно, что исключает физический, телесный аспект взаимодействия, а если взаимодействие каким-то образом переходит в «реал», то оно, по определению, перестает быть виртуальным. Сеть тогда – не более, чем посредник, а не полноправное пространство взаимодействия. Во-вторых, сетевое сообщество имеет диффузный характер, оно лишено пространственных определений, традиционно свойственных любому сообществу: центр, перифирия, отдаленность, близость и т. д., а также лишено драматизма, проистекающего из близости или, наоборот, разделенности пространством стремящихся друг к другу людей. Это опять же превращает интернет в формальный медиум, связывающий людей, которые фактически разделены пространством, несмотря на сетевую иллюзию близости. В-третьих, в сетях налицо «прерывистость присутствия», заметная даже в сообществах, которые характеризуются сильнейшей виртуальной сплоченностью. Эта прерывистость считалась характерным свойством сетевых сообществ, пока не была замечена закономерность, состоящая в том, что чем больше люди перемещаются физически, тем в большей степени они склонны образовывать сообщества в киберпространстве. То есть имеет место и обратное соотношение: «прерывистость» физического присутствия побуждает искать более прочное и постоянное место в виртуальном мире. Получается, что таким местом оказывается электронный адрес: где бы я ни был физически, а уж здесь-то меня всегда застанешь. Такой поворот уже должен был вести к существенному изменению идеологии, декларирующей роль виртуальности как места, где человек свободно выбирает, быть ли ему, когда, кем и как быть. Во многих (реальных) социальных средах считается, что «быть» онлайн и незамедлительно реагировать онлайн – обязанность участника сообщества и знак виртуальной вежливости. Уже эти перечисленные характеристики показывают, что претензии виртуальных сообществ на роль ведущих сообществ, то есть тех, в которых наиболее полно может реализовываться человеческая жизнь, по меньшей мере, сомнительна.
В то же время совершенно очевидно, что растущая виртуализация взаимодействий все в большей степени меняет глубокие, можно сказать, конститутивные черты реальной повседневности. В книге Аллы Черных «Медиа и ритуалы» воспроизводится сюжет о взаимоотношениях понятий «длительность» и «мимолетность» в истории и в настоящем времени[117]. В далеком 1979 г. английский исследователь Майкл Томпсон опубликовал исследование исторических изменений, которые пережили понятия длительного и мимолетного[118]. Объекты «длительного пользования», предназначенные для долгой жизни, лучше всего выполняют роль воплощения и символизации абстрактного и неосязаемого понятия вечности; собственно, из реальной и воображаемой древности предметов длительного пользования и продуцируется образ вечности, аналогом которой для человека выступает бессмертие как высшая ценность, не требующая в этом своем качестве никаких обоснований. Противоположностью предметам длительного пользования оказываются недолговечные, кратко живущие объекты, которые исчезают в процессе их употребления. Желание если не увековечить, то «удолговечить» свои вещи стратифицирует общество; возможно, именно способность копить, удерживать, оберегать от расхищения, то есть делать свои вещи долгоживущими, приближает таких людей к «верхам» общества. Так считал М. Томпсон.
За прошедшие десятилетия принципиально изменилось как отношение к вещам, так и характер людей на вершине общественной пирамиды. Примером может служить создатель и владелец компании «Microsoft» Билл Гейтс. Почему именно Гейтс? Один из самых тонких аналитиков современного общества Ричард Сеннет на протяжении ряда лет был постоянным обозревателем ежегодных встреч в Давосе, и личность главы «Microsoft» занимает большое место в его публикациях. Как пишет Сеннет, Гейтс, кажется, вовсе не стремится держаться за вещи. Его продукты быстро завоевывают рынок и также быстро исчезают, хотя раньше Рокфеллер, например, создавая что-то, создавал надолго. Сам Гейтс неоднократно заявлял, что он предпочитает пребывать в поле возможностей, а не парализовать себя сосредоточенностью на одном продукте или одном проекте. Судя по всему, Сеннет поражен откровенной и даже хвастливой готовностью его героя расстаться со всем, что сделано, если момент этого требует. Совершенно очевидно, полагает Сеннет, перед нами не просто представитель новой генерации бизнесменов, но человек, принадлежащий к другому типу общества, пришедшего на смену «обществу долговременности», – обществу «сиюминутности», где главным оказывается глубина и интенсивность «переживания», а не связность и преемственность «опыта». Именно в этом противопоставлении (опыт – переживание) Вальтер Беньямин видел едва ли не главное отличие традиционной эпохи от эпохи модерна.
Присущая стилю жизни Гейтса способность сокращать «время долговечности», то есть в определенном смысле «сжимать время», манипулировать с «быстрым» временем», легко избавляться от вещей, чтобы очистить место для новых, так же временных и так же предназначенных для мгновенного использования, ныне – привилегия людей элиты, именно она делает таких, как он, элитой.
Новое, мгновенное время полностью изменяет модальность человеческого общежития, больше
