всего влияя на отношение людей к совместной деятельности, или, если можно так выразиться, на способ их совместности. Зададимся вопросом: каковы психологические особенности, физические характеристики и черты жизненного стиля человека эпохи мгновенности? В экономике – нежелание ждать, пока инвестиции принесут доход, долгие деньги исчезают с рынка, нужны большой процент и скорая отдача. Вознаграждение за сделанную работу люди хотят получать сразу. Да и сама работа, предполагающая сколько-нибудь длительное усилие, не находит исполнителей. Нежелание иметь долговременные обязательства – а только они на самом деле могут гарантировать стабильность и обеспеченность жизни – отражает новую потребность: потребность в постоянной смене деятельности. Отсюда экспоненциальный рост численности фриленсеров, для которых постоянная работа и, соответственно, постоянное вознаграждение за труд – это ограничение шансов на завтрашнюю новую работу и новое вознаграждение, то есть это уже не желанная ценность, а досадная помеха. В сфере промышленного дизайна и мужской моды прошло время гигантских фабрик и тучных тел их владельцев, предвещавших поражение на следующем витке конкуренции. Вес и размер, в основе которых лежит избыточность, жир – это уже опасность, которой нужно избегать. Худощавое стройное тело, всегда готовое к движению, легкая одежда и кроссовки или теннисные туфли, портативные, а лучше одноразовые вещи, и необходимое завершение – сотовый телефон, обеспечивающий постоянную доступность – таков джентльменский набор культурных символов эпохи мгновенности.
Источники подобной новизны довольно легко просматриваются. Во-первых, это культура постмодерна, не рассчитанная на «большую историю», на «мета»– повествование, «мета»-рассказ, в длительности и неспешности которого найдется место всем временам и эпохам. Во-вторых, это мораль, безразличная к последствиям человеческих действий и не предполагающая ответственности за эти последствия. Оба этих источника предполагают разрыв с традицией, ибо память о прошлом и вера в будущее – это как раз те скрепы, на которых всегда держалось человеческое общество. Однако ныне большинство традиционных навыков решения жизненных проблем воспринимаются как бесполезные, поскольку больше не работают. Дети теперь сильно отличаются от родителей: они будто бы хотят избавиться от прошлого и не верят в будущее. Ги Дебор, автор древнего уже (60-ые годы прошлого века) интеллектуального бестселлера «Общество спектакля», в комментариях к этой книге, опубликованных в 1990 г., подметил: «люди похожи на свою эпоху больше, чем на своих отцов»[119].
Исходя из сказанного, легко ответить на вопрос о том, кто является главным участником сетевых взаимодействий. Это, в основном, не молодые даже, а просто юные люди. Начало этому омоложению активного поколения положил создавший теоретическую модель компьютера британец Алан Тьюринг, которому в тот момент было 24 года. Американец Марк Цукерберг, создавший самый популярный виртуальный продукт – социальные сети, сделал это в возрасте 20 лет, став при этом самым молодым мультимиллиардером, лично заработавшим свое состояние. Он в полном смысле дитя цифрового мира, к которому относят всех, родившихся после 1983 года. И все они практикуют, в основном, тот же стиль, что и Билл Гейтс. Так что мы видим, что виртуализация взаимодействий принесла самые серьезные последствия в стиль и образ повседневной жизни людей цифровой эры.
Имела ли она те же последствия и для политики? Ведь как сказано было выше, от интернета и сетей ждали рождения «глобального гражданского общества», свободного от границ и ограниченностей национальных государств, новых принципов свободы информации, новых возможностей реализации прямой демократии. Нельзя сказать, что ничего из этого не вышло. Именно благодаря взятому за образец интернету во многих областях жизни привычные формы иерархической организации все быстрее заменяются гетерархической сетевой культурой. Интернет стал ключевой метафорой спонтанно возникающего социального порядка. Как констатируют многие наблюдатели, сеть превратилась в проекционный экран просветительских утопий: она полна рассуждений об электронных правительствах и виртуальных парламентах, о предоставляемых ею огромных возможностях реализации делиберативной демократии. Увы, практика всего этого не подтверждает.
Скептические голоса, выражающие сомнение в идее интернета как медиума радикального демократического сотрудничества, звучат уже довольно давно. Начать с того, что, по мнению Ричарда Сеннета, электронная коммуникация – одно из средств, которые кладут конец самой идее публичной жизни; поскольку они сделали ненужными реальные контакты, в них воплотился «парадокс пустой публичной сферы, парадокс изоляции и видимости»[120]. Важным оказывается не присутствие, а достижимость, не субстанция, а функция.
Так называемая блогосфера, претендующая иногда на то, чтобы заменить чуть ли не все сразу институты политической жизни – прессу, общественное мнение, парламент, суд, – оказывается инструментом неосознанной, но от того не менее опасной подмены. Так, в импрессионистском описании заразительной и завораживающей культуры интернета под названием «And Then There’s This»[121], журналист Билл Васик показывает, как сеть политических блогов, «благодаря созданию замкнутой цепи обмена мнениями между блогерами и читателями» создала механизм, который снабжает читателя «предварительно отфильтрованной информацией», поддерживая таким образом его или ее собственные взгляды. По результатам исследования, которые он приводит, 85 % ссылок в блогах были на сайты такой же политической направленности, «и не было почти ни одного блога, ссылающегося на какой-либо блог противоположной стороны». Еще одно, также американское исследование 2009 г. зафиксировало, что из проанализированных 1400 блогов 91 % «линкуется» с теми, где выражаются те же взгляды. Более того, блогеры демонстрируют в большинстве своем вполне традиционные взгляды на проблемы власти, науки, авторитета, отношения к иностранцам и т. д.
С точки зрения Норберта Больца, замыкание интересов подавляющего большинства участников сетевых обменов на сайтах, выражающих подходящие для них взгляды, дает основание говорить о «коммуникационных коконах». Человек замыкается в кокон, не желая даже слышать что-то, не соответствующее его собственным представлениям о мире. И таких очень много – от 85 до 91 % пользователей закрывается от нежелательной информации! Интернет безбрежен, в нем, как говорят, есть все, что человек может пожелать. Тот же Больц детально описывает главную, на его взгляд, проблему интернета – проблему ориентации и навигации. Уметь искать в интернете – едва ли не главное умение пользователя. И вдруг оказывается, что для подавляющего числа блогеров это вовсе не проблема. Они давно уже нашли, что им нужно, и единственная их забота в том, как бы до их ушей не долетело невзначай что-нибудь, чего они не хотели бы слышать. Как пишет Больц, «близкие по духу отыскивают друг друга в сети, чтобы наслаждаться своим единомыслием…И уютно устроившись в информационном коконе, вместо Daily Mirror они читают Daily Me – газету, скроенную по потребности читателя»[122].
Критики блогосферы отмечают также ее чрезмерно полемический характер. Содержательное обсуждение проблем здесь редкость, а любое возражение не только встречается в штыки, но нередко сопровождается бранью. Это свидетельствует о господстве в сети того, что на повседневном жаргоне
