А дети всегда готовы защитить тех, кого, по их представлениям, несправедливо обижают учителя. Как хорошо, что я и не подозревал, что дети о моих делах знали в двадцать раз больше, чем я и моя мама. Обманывая себя, постоянно демонстрируя всем свое доброе отношение к директору и к педагогам, я думал, что постигаю великий смысл педагогической этики. Сила — это подспорье нравственности. Во мне стала накапливаться та живительная сила, без которой не может быть ни самоутверждения личности, ни достоинства, ни творчества.
Я потом уже, много лет спустя, понял: каждый должен пройти через свои собственные страдания, протесты, через свой опыт защиты человеческих идеалов. Этот опыт, может быть, самое ценное достояние и личности, и коллектива, в котором живет и работает учитель.
18
Прошло несколько недель с того дня, когда я сказал в классе: «Сегодня мы будем играть по-новому». Я не знаю, кто больше был увлечен игрой: я или дети. Я соединил фантазию, сказку, спортивное усилие, поэзию, труд, соревнование, сочинительство рассказов и стихов — все было в новой игре, которую я придумал с детьми. И эти мои занятия вызвали у педагогов сопротивление. Я готов был как угодно унижаться перед Парфеновым, только бы он не запрещал игру. Я показал ему мою программу, где был описан простенький сюжет игры: двум играющим классам даются пакеты, а в пакетах задание: придумать сказку, сочинить стих, изготовить пять табуреток для детсадика, подготовить команду по волейболу. Пакеты даются не сразу. Первый пакет прячется в лесу. Классы ждут команды и только по сигналу жюри могут отправиться на поиски пакета.
— Отвлечет от занятий в школе, — сказал Парфенов, выслушав меня.
— Как же отвлечет, когда все задания связаны с повторением пройденного материала, творческие элементы как прокладки… Умоляю вас!..
— Ладно. Посмотрим, — сказал он мрачновато.
И я играл.
С Ваней Золотых и Аней Клейменовой мы отправились в лес, оставляя после себя у тропы знаки-указатели: где и как искать пакет. Ваня изощрялся: он ставил на коре едва заметный штришок, или прятал веточку с ниткой под листья, лишь кусочек нитки торчал из-под листа, или лез на дерево и там завязывал узелок на сосновых ветках. Я спорил:
— Ваня, такие знаки невозможно найти. А не найдут, будет неинтересно.
— Найдут, еще как найдут. Тут же все видно. Вон нитка торчит!
Я всматривался и ничего не видел. И Анечка твердила: найдут. А потом был дан старт. И тут-то я впервые понял, что значит настоящая школа, настоящее детство.
Ребят как ветром сдуло. Без единого звука. Такой ловкости, такой силы и смекалки я в жизни своей не видел. Они шли по лесной тропе так, что поспевать за ними было невозможно. Я поражался их сообразительности. Мне хотелось установить, каким же образом им удавалось обнаружить поставленные метки и знаки.
— Очень просто. Смотрите, на земле лежат кусочки коры и паутина сбита.
Я увидел новые лица детей. Лица детей, освещенные игрой, ни с чем не сравнишь. Я понял: их зрение острее, их выносливость бесконечна, их разум более гибок, чем мой. И подлинная раскованность. Раньше я говорил себе: мне никогда не разбудить их. А здесь было коллективное пробуждение. Мне важно было, чтобы эта энергия сохранилась и в классе. Интуитивно я уловил, что лучше всего энергию сохранять в маленькой группе. Это должна быть группа единомышленников. Поэтому я в самом начале сказал:
— Разбейтесь на группы. Строго по желанию.
Командиром одной из групп назначили Аню Клейменову. В ее группе был Ваня Золотых. Я поинтересовался, а почему не Ваню назначили командиром. Ребята замялись. А Ваня сказал:
— Она шустрее.
Я понял, чтобы энергия сохранялась в группе, нужно ее не только оберегать и подпитывать. Важно, чтобы энергия курсировала от одного ученика к другому. Поэтому я ввел правило: самое большое количество штрафных очков будет тем группам, в которых кто-то выпадет из игры. Тогда в моде были дополнительные занятия с учениками. Под видом этих дополнительных занятий мы стали повторять пройденное в виде игровых состязаний. Девятый класс сочинял для десятого класса задачки, сложные предложения, в которых надо было расставить знаки препинания, готовились ребусы и шарады по иностранному языку. Прежде чем выйти на состязание, группа должна была обучить своих участников. И если и был слабенький в группе, то с ним занимались до тех пор, пока он не выучивал материал. И самое главное — в игре ребята усваивали материал в три, а то и в четыре раза быстрее, чем в обычных занятиях. У нас были и свои консультанты: Ваня Золотых по физике, Алла Дочерняева по литературе, Коля Лекарев по истории, Зина Шугаева по иностранному языку. Консультантами были и мои друзья из комбината: Вадим Жалов по подготовке в технический вуз, Саша Абушаев по игре на гитаре, Ириней по радиоделу, Афоня по столярным и малярным работам.
Мне казалось, что я все могу. И ученики благодаря игре всего могут добиться.
Сидят два человека на берегу стремительной и прозрачной речки Ваги. И один другому рассказывает, как надо решать задачки. Потом я узнаю, что такая парная работа — в самый раз для настоящей педагогики. Здесь взаимное обучение происходит. Одно дело — учитель объясняет, а другое дело — товарищ. Быстрее почему-то схватываешь — это ребята точно установили.
— Когда учитель объясняет, мне почему-то стыдно, — говорит Барашкин, — а когда Костя — все понятно и ни капельки не стыдно.
Как я был счастлив первым успехам Барашкина по физике. Получив первую пятерку по физике, Барашкин обрадовался: «Пятерку получил по физике впервые в жизни». Я и Фаику сказал:
— А Барашкин пятерку получил. Прекрасно?
— Списал, наверное. Разве за ними, чертенятами, уследишь, — Фаик улыбнулся, и эта улыбка была для меня такой оскорбительной, точно он по моей физиономии грязной тряпкой провел.
— Не мог он списать, — говорю я.
— А вы что, в классе были в это время?
— Не был я в классе, — отвечаю я. А сам едва не дрожу от ярости.
— Тогда почему же вы так ручаетесь за Барашкина? Это очень недисциплинированный мальчик.
Я в упор смотрю на Фаика. Он делает вид, что не замечает меня. Продолжает заниматься своими делами. К другим уже обращается Фаик: все вопросы решены со мной.
Я отхожу прочь от завучевского стола. Гляжу в окно: там небо синее, там весна, там дети бегают. Нет среди них Барашкина. А мне так надо с ним поговорить. Я почему-то сам себя ощущаю Барашкиным. Детство свое припомнилось. Это я сижу и решаю по физике
