этой жизни не прижимает…»
Она о чем-то говорила с детьми, должно быть, игрой интересовалась. Я слышал ее смех. Первое, что бросилось в глаза, никакая она не тоненькая. На ней красное платье с множеством складок на груди. Широкий пояс. Талия крепко перехвачена, ворот у платья расстегнут. Первое, что она мне сказала:
— Я так рада вас видеть.
Эта фраза меня смутила. С какой стати еще эта радость.
— К вашим услугам. Чем могу быть полезен? — фразы из меня лезли сухие, настороженные, и она это поняла. Мне казалось, что я встречу ровесницу, а она была лет на десять старше меня, ухоженная женщина, казалась беззаботно счастливой и неспособной понять мои тревоги.
— Это поразительно, — сказала она. — Школа под открытым небом. Конечно же, вас за это взгреют, но все равно это занятно. Я уже просмотрела детские стихи, рисунки, тетрадки для открытий. Как это прекрасно — у каждого ребенка тетрадь для открытий. Вы это сами придумали или вычитали где-нибудь?
Я молчал. Мне казалось, что она не нуждалась в ответах. Она сама говорила, рассуждала, подводила итоги:
— Я у Маркасовых остановилась. Детишки в вас души не чают. Чем же вы их взяли, думала. А теперь поняла. Представляю, как вас встретили в Соленге. Как Марья Ивановна?
— Прекрасный педагог, — отвечаю я сухо.
— Нет, как она к вашим экспериментам относится?
— У меня нет никаких экспериментов, — ответил я.
— А игры разве не эксперимент?
— Тогда и каждый шаг учителя можно назвать экспериментом. Я просто делаю то, что интересно детям.
— Наверное, этого недостаточно.
— Чего недостаточно?
— Одного интереса.
— Если это интерес к труду, к учению, к искусству — разве этого мало?
— Вы собираетесь в аспирантуру?
— Никогда не думал об этом.
— Странно.
— Что странно?
— Чего вы добиваетесь в жизни?
— Обождите, я дам ребятам задание и освобожусь. — Я подозвал к себе Ваню Золотых и Аллу Дочерняеву. Попросил их проводить игру без меня. С Софьей Николаевной мы направились вдоль леса. Из головы не выходил вопрос, который был задан ею. Я хотел понять ход ее мыслей. Потому и спросил:
— Вы чего от меня хотите?
— Разобраться.
— В чем?
За нашей спиной раздался хохот. Мы обернулись: Ваня Золотых читал свои юмористические стихи.
— Вы учите ребят писать стихи? Это же нелепость. Плодить графоманов?
— Вы считаете, Пушкина не учили писать стихи? Грибоедова и Лермонтова не учили?
— Там совсем другое.
— Без детского сочинительства не может быть развития.
— Но если стихи плохие?
— Пусть каждый почувствует прелесть игры языка. Родного языка.
— Вы считаете, что таким образом дети могут что-то почувствовать?
— Мы начали с игры в «буримэ». Раньше дворянские дети играли со взрослыми в эту игру. Играющим предлагались рифмы, и на заданные рифмы каждый должен сочинить стихотворение. Я, если хотите, покажу вам детские стихи. Поразительная находчивость.
— Находчивость, конечно, развивается, я еще допускаю этот ваш пункт с деепричастными оборотами, там ребята придумывают такие головоломные предложения с обособленными членами предложения, что просто умора.
— Представьте себе, благодаря этой уморе грамотность во всех классах выросла за три игровых месяца раз в шесть.
— Я привезла вам диктант. Можно провести завтра? Только я сама проведу. — Она на меня посмотрела лукаво. В этой лукавости было и кокетство, и неприязнь, и недоверие. Точно она заранее решила меня в чем-то подловить. И меня взорвало это ее решение. Что же она считает, что я способен был провести диктант с подсказкой? Значит, она меня считает лжецом?
— Прекрасно, — ответил я. — Пусть хоть сторож читает диктант, только проверять работы в моем присутствии. А теперь извините меня, я занят. Всего доброго.
Я понимал, что поступаю неправильно. Но и меня незачем обвинять черт знает в чем. Пусть она провалится со своими диктантами.
На следующий день меня пригласили к Парфенову. В кабинете были Софья Николаевна, Парфенов и Фаик.
— Мы тут посовещались и решили, — начал Парфенов. — Диктант должен проводить учитель.
— Я категорически отказываюсь проводить диктант.
— Почему? — спросил Фаик.
— Мне вчера было сказано, кто прочтет диктант.
— А теперь мы изменили решение, — твердо сказал Парфенов. — Софья Николаевна будет присутствовать вместе с Фаиком Самедовичем.
Я молчал. Софья Николаевна улыбалась. Старался улыбаться и Фаик. Тишина в кабинете становилась неприятной. Что-то подсказало мне принять решение:
— Я буду даже рад, если прочтет диктант Софья Николаевна. Очень вас прошу, тем более такое желание было вчера высказано.
— Хорошо, — вдруг сказала она.
Я замыкал шествие. Первым шел Парфенов, подтянутый, строгий, справедливый. За ним Фаик, за Фаиком Софья Николаевна. Ее облик для меня сник, поблек. Парфенов нас впустил в класс, сам же не пошел.
Я впервые увидел своих детей как бы со стороны. На моем учительском месте, с которым я свыкся, к которому сердцем прирос, стоял другой человек. Я слился теперь со своими детьми. И нам, классу, противостояла эта красивая женщина в строгом сером костюме. Я слушал, как читает Софья Николаевна, голос у нее был глубокий, мягкий, слова она произносила отчетливо. Отрывок из тургеневских «Певцов» был знаком моим старшеклассникам: однажды мы включили этот текст в инсценировку, когда Саша Абушаев на гитаре пел. Я был убежден в том, что дети хорошо напишут диктант. Так оно и случилось, Софья Николаевна сказала в учительской:
— Высокая грамотность.
— Стараемся, — улыбнулся Фаик, кисло улыбнулся.
Я не подал виду, что ликую. А во мне все пело. Я забежал на секунду в класс.
Дети молчали.
— Очень даже неплохо, — сказал я и выбежал из класса. На душе было светло: слава богу, хоть какой-то просвет получился. Все складывалось вроде бы в мою пользу, а все равно у меня было такое состояние, будто я ждал подвоха. Вот возьмет сейчас тот же Фаик и скажет: «Недействительные это результаты. Сомнительными методами достигнуты. Не нашими». Нет, этого никто не сказал. Напротив, будто и ко мне стали относиться получше. Словно меня вывели из ранга молодых и неопытных учителей. Поставили в другой ряд.
Крохотный успех окрылил меня и, к несчастью, ослепил.
Была у меня одна заветная мысль — соединить занятия по русскому языку с литературой. Повторял я с детьми тогда Лермонтова. На эти уроки повторения как раз и пришла Софья Николаевна. Все шло хорошо, и я продолжал радоваться, точно успех уже был у меня в кармане. Первые минуты урока вели мои ассистенты Оля Крутова и Костя Лакшеев. Оля написала на доске слова А. П. Чехова: «Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова. Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал бы, как разбирают в школах, по предложениям, по частям предложения.
