стыдился теперь, сию минуту. Стыдился своего прежнего света. Опять же нелепая аналогия: так, должно быть, стыдятся иной раз влюбленные, разлюбившие друг друга. Своей чистоты стыдятся. И прекрасно, что стыдятся, и так досадно, что все в прошлом, непоправимо прошлом, безысходно прошлом. А может быть, безысходная отрешенность и стыдливость появились, потому что я со смертью столкнулся? Живая, некнижная смерть была мне в новинку. Уж больно мало людей после войны своей смертью умирало. Остались те, кто в силе особой был. И дед мой Николай тоже к этой породе выживших принадлежал. А тут возьми и приди телеграмма — скончался!
А другим облегчение: сочувствие можно выразить вроде бы как по поводу смерти деда, а на самом деле по поводу моей безысходности. И когда я уезжал на похороны, то и ученики мои притемнели, только Анечка еще больше засветилась. А дед, как рассказали мне, мешок с рожью взвалил на спину, все кому-то доказывал, какой он силач, прошел два-три шага, как раз на пахоту вышел, да так и крикнуть не успел, упал, придавленный мешком, лицом в борозду упал, и на голову его зерно посыпалось.
Страх, который я испытал при похоронах деда (при первой встрече с мертвым), сидел во мне, не выходил, и ощущение колючей стриженой головы (на лето постригся дед) на руке моей, когда обмывали деда, и ощущение совсем живой и прохладной его щеки (тоже колючей), когда последний раз я его поцеловал, и добрый покой на лице — никогда такой просветленности не видел, — все эти впечатления сломили, размягчили, и невыплаканность, какая была на похоронах (ни одной слезинки не выкатилось), и сдавленность, какая была накоплена обидами в Соленге, — все это нашло выход, чтобы ливнем очистительным выйти и чтобы нормальной жизнью потом зажить.
А потом был последний звонок, я никакого щемящего чувства не испытал, поскольку надо было все обеспечить: и чтобы цветы были, и открытки, и подарки для первоклассников, и чтобы все сошлось, как и задумывалось, и чтобы слова были хорошие сказаны.
На этом последнем звонке Парфенов сначала заикался, а потом совсем открыто плакал, говорил и плакал, не стыдясь своих слез, и тогда-то и лопнула моя скованность, обручи слетели — и рассыпался невидимый круг, и голос тоже мой дрогнул, когда я прощальные слова говорил. И в тот день я неправоту свою почувствовал.
Неправоту в том, что свою озлобленность и на детей переносить стал. Как же, вышвырнули меня из школы, от моего класса отделили! Я боялся прикоснуться к моим детям своей болью. Не понимал того, что я и должен быть чуточку чужим, даже если бы меня никто не выставлял из школы. Они рвались на волю, а мне казалось, что они рвутся от меня. Они были лишь номинально моими, так мне казалось, а на самом деле они были частью того механизма, который вытеснил меня из этой родовой педагогической общины. Они были зависимы от директора, от завуча, от других учителей, им надо было жить в той среде, которая даст путевку в их новую жизнь, а я уже был инородным телом.
И на выпускном вечере, на прощальном вручении аттестатов были сказаны какие-то теплые слова мне и детьми, и родителями, и Парфеновым. Я сидел как в летаргическом сне, отрезанным ломтем сидел в этом моем празднестве. Не ощущал себя именинником, не мог сказать своих заветных слов: что бы я ни сказал из тех моих искренних сбережений, все равно они бы рикошетом били по Парфенову, а я этого не мог допустить, и был холоден, внешне спокоен, натянуто-отстраненным зрителем пребывал.
Так и просидел на прощальном вечере, точно это были мои собственные похороны, где я по ритуалу должен общаться с моими гробовщиками, улыбаться Фаику и Парфенову, Завьяловой и Полякову, произносить тосты, желать всем счастья и самых радостных свершений. И холодным туманным утром ушел из школы, незаметно ушел, оставив моих ребятишек с их директором, с их прежними учителями. Кто-то меня догнал, сунул в руку сверток, бережно перевязанный розовой ленточкой, сказал: «Вы забыли». Это был Ваня Золотых. Я поблагодарил его, сунул сверток под мышку и пошел домой. Невыносимая грусть и обида разрывали меня. Хотелось зарыться в подушку, уснуть, чтобы побыстрее закончилась эта замедленная казнь в этом уже постылом поселке, где я уже не живу, хотя и нахожусь в нем.
Дома я развернул сверточек. В нем был чернильный пластмассовый дешевенький прибор и маленькая деревянная шкатулка с банально примитивным рисуночком на крышке. Я открыл крышку, и в один миг во мне все перевернулось: на внутренней стороне крышки красными чернилами было написано: «Самому лучшему учителю в нашей жизни», и я уже не мог сдерживаться, захлюпал, заколотился в плаче, звуки радости и боли вырвались из моей груди: я плакал громко и легко, отчего мама проснулась, оделась, странно на меня посмотрела. И слава богу, ее вывод меня обрадовал, я ухватился за него, кивал головой и смеялся как дурачок.
— Разве можно столько пить! А я уж думала, что случилось.
Многое понимала мама. И ее трудно было провести. А вот то, что в моих очистительных слезах родилась новая вера в себя, этого она понять не могла. Да и мне не под силу было разобраться в этом.
Точно подводя черту, я обнял ее за плечи, такую маленькую и легкую, и с абсолютно фальшивой веселостью, какую она опять же за чистую монету приняла, сказал:
— Сегодня тронемся из Соленги.
Думал, мама сопротивляться кинется: не предупредил, собраться не успеем. Наоборот:
— Правильно, сыночек. Пора.
В этот день нам выехать не удалось. А ровно через сутки, в пять утра (отличное время — спит Соленга!) я, мама и Виктор сидели на агашке.
Быстро уменьшался залитый солнцем поселочек. Совсем крохотными виднелись Ириней и Афоня, проводившие нас. Они успели набрать по мешочку сухоньких обрезочков и медленно двигались в сторону своих домов.
ЭПИЛОГ
Я подъезжал к Соленге.
Лес за окном будто заворожен был январским звездным небом. Тихая мерцающая ночь соединилась с моими ожиданиями, с предчувствиями соединилась.
И вдруг, как и тридцать лет назад, всплеск в душе: из темного лесного коридора мы вырвались на простор. Холмы, долины, лесные дали в огнях — будто звездное небо опрокинулось на землю.
На перроне меня обступили. Кто-то обнимал, кто-то искал мою руку, кто-то спрашивал: «Узнаете?»
Ужин был приготовлен в столовой, где тридцать лет тому назад пел Саша Абушаев. Здесь все преобразилось: стены обиты деревом, люстры, портьеры.
Вижу, рядом с Парфеновым стоят
