которая обнажалась на ее глазах.
— Что это у вас? — спрашивала она, натыкаясь на резкую неприязнь Маринки.
— Да не мешай же! Отойди!
А я хотел непременно удержать Катю. И крепче обнимал Маринку, догадываясь, что Катя чувствует, что я все же не Маринку, а ее, Катю, обнимаю. Потому у нее и радостные искры в зрачках блеснули. И Катя, будто наслаждаясь, приостанавливалась, и я касался ее плеча, обращаясь, конечно, к Мариночке:
— Пусть, пусть посидит Катя. Катя тихо посидит. Она никак нам не помешает.
А сказка дальше у меня не шла, и Маринка убегала прочь. И Катя уходила тут же. И было мне так же горько, как шесть месяцев спустя, когда обе сестры почти одновременно вышли замуж. Надо сказать, удачно вышли.
«Господи, — думал я, — как далеко все это!» Теперь я лежал на теплой траве, на краю совсем новой жизни. Кругом все плыло и кружилось: лес, небо, река — ничего подобного никогда не испытывал. Не ощущал такой прозрачной чистоты, такой прохлады зеленой не ведал. В этот мой мир хрустального сияния докатывались слабые голоса девушек, которые спешно поправляли юбки на крепких бедрах, отряхивались, опушивались, поигрывали головой и плечами — сознавали не без лукавства, что живая инородная душа рядом от чего-то теснится и следит за этим призывным карнавалом движений.
Между тем они рассыпались по лесу, сверкая таким совершенством загорелых конечностей, что у меня под ложечкой зазнобило: как же я так быстро и Катю и Розу предал.
Всматриваясь с грустью вслед уходящим девушкам, я вдруг осознал эту великую силу притяжения, которая сидела во мне и которая называлась влюбчивостью. А что, действительно, мелькнуло в голове, женюсь на одной из них, обзаведусь хозяйством, может быть, в этом и есть моя судьба.
Тут же вспомнился мой друг Сашка, по отчеству Маркелыч, который не то всерьез, не то шутя заявил на пятом курсе:
— В народ, в народ, брат, надо идти. Срублю избу в лесу. Женюсь на чухонке, и баста!
Помню: был точно такой же день — вот так же звонко шумело на берегу реки. Маркелыч мне об одном говорил, а я о другом думал.
Меня притягивал покой в его душе. Рядом с его просветленностью таяла суетная моя сварливость. Самоотреченная чистая бедность его влекла. Не отказ от всего, а одухотворенность того малого, которое доступно каждому. Мы сидели у родника. Птицы пели. Голубое небо вот так же кружилось в ветках. И Маркелыч хлеб надвое разломил. Водички зачерпнул и мне подал.
— Вот в этом и есть счастье.
Мне понятно было вот такое тихое счастье. Так пело в груди и так свободно очищалась голова. Но такого счастья, я это знал, мне никак не выдержать, потому чтомне нужно было иное счастье, чтобы оно синицей билось в руках, чтобы колотилось все от него, чтобы бежать с этим счастьем, чтобы потом опять бежать, пока не захлебнешься совсем от бега, пока журавлю не осточертеет в небе летать, пока он сам, по доброй воле, к синичке не прибьется.
— В чем же окончательный смысл твой? — спросил я однажды у Маркелыча.
— В том, чтобы не определять смысла.
Я внутренне сопротивлялся такой парадоксальности, хотя и чуял в ней некое безнасильное движение мысли. Но я не мог и согласиться с ним, потому что моя диалектичность была слишком полна жизненной переспелости, чтобы сойти на нет пусть даже такой утонченной философичностью.
— А как же народ?
— Народ — это то, что нравственно.
— Значит, пока я чист, я — народ?
— Не совсем так.
— Народ — это ты, я, твой отец, мой отец, Григориха, Матвеич, так, что ли?
— Ерунда. Мы слишком заняты собой. Мы не способны ни от чего отказаться, какой же мы народ? А Григориха? Да она вырвет последний кусок у ближнего…
— Значит, народность — это готовность все отдать ближнему? А ты способен все отдать?
Маркелыч улыбнулся, и глаза его радостно мерцали покоем.
— Отдать непросто. Кому и как отдать? — Маркелыч замолчал и перебросился на свой загадочно-балаганный лад:
— И ненавидим мы и любим мы случайно!
Я пытался уловить какую-то связь между нашим разговором и этой фразой и не мог. Непонятен во многом был мой друг.
Когда я впервые пришел к Маркелычу, то увидел странную фотографию под стеклом. Один из изображенных на снимке явно приходился ему отцом — сходство абсолютное. Маркелыч заметил в моем взгляде некоторую пытливую замедленность, и в тот же вечер фотография исчезла. И я ничего не сказал ему. И он тоже.
— Тебе хорошо, — сказал он однажды. — У тебя все в порядке.
И я так убого и бесстыдно промолчал, что Маркелыч понял, что у меня далеко не все в порядке, и задумчиво улыбнулся.
А я вспомнил тогда Серафиму Павловну. Она мудрость свою вкладывала в меня, будто знала мои тревоги: «У тебя все чисто». А это значило: «И отца у тебя родного никогда не было. Никогда не было. И не вспоминай о нем нигде». И конечно, я это чувствовал, ей стыдно было немножко, но это был уже совсем стершийся стыд, а потому едва-едва приметный. Да и совет давался мне по-доброму, а не для того, чтобы что-то разрушить во мне. Напротив, чтобы укрепить остатки родственных чувств, чтобы всем напомнить, что в этих остатках все в ажуре. Все, что было запачкано, все изъято, где-то спрятано, а теперь этого нет среди нас, есть только мы, наше будущее, которое с нас начинается, без всяких предысторий движется вперед.
Я протестовал против такой позиции. Нет, я, конечно же, пользовался именно таким досье, чистым, незамаранным, но на дне души все же ощущалась отвратительно предательская помойность.
Всего этого Сашка не знал, потому что я соприкасался с ним другой стороной своей души. Впрочем, были у нас совпадения из неведомых и глубоко спрятанных жизней и касались они главным образом неустроенности.
Тогда был пятый курс, и такая карусель пошла — сплошные браки. Почти одновременно с Розой и Катей вышла замуж и невеста Маркелыча.
— Все к лучшему, — тихо сказал Сашка. — Надо кончать. Со всем кончать. В другой жизни все образуется.
Я слушал, и мороз по коже пробегал: я не мог не верить ему. А потом наступил разрыв и с Маркелычем. Я стал тяготиться его надрывами, его парадоксальностью.
Я хотел во что бы то ни стало идти своим путем.
А потому и пошли мои собственные шаги, порой безрассудные, ущемляющие не только меня самого, но и моих близких.
Таким шагом был отказ
