от маминой пенсии. Отказ был мной мотивирован тем, что эта пенсия получена незаконно, то есть благодаря моим влиятельным родственникам. Глупость отказа состояла в том, что пенсия как раз была законная, не такая уж большая, эта пенсия была единственным прожиточным минимумом моей мамы — отказываться от нее было просто нелепым. Но мне нужны были шаги, я должен был что-то вершить, чтобы была полная чистота, чтобы наступило соответствие формуле «или все, или ничего». И потому первое, что я сделал, когда окончил университет, то убедил маму не получать больше пенсии. Я говорил маме, что у нас столько будет денег, что эта пенсия просто практически окажется ненужной. Я приводил ей и доводы — еще на втором курсе я мог заработать — мама в этом убеждалась — столько, сколько положено в месяц двум учителям сразу, ну а теперь, когда я буду от всего свободен, деньги посыплются как из мешка, только считать успевай. Я поражался моей маме, такой практичной, такой бережной в обращении с деньгами, поражался тому, что она согласилась не получать больше пенсию. Мама меня поняла. Она всегда понимала самое главное. И когда мы ступили на соленгинскую землю, мама уже не была пожизненной пенсионеркой. Она оставалась такой по документу, но последующие двадцать лет пенсии не получала.
4
Первые недели, пока мама не приехала, я спал у ног Фаика. Выданный матрац я приспособил в уголочке. Кусок пола был мне письменным столом, а моим первым одежным шкафом были вбитые Фаиком два дополнительных гвоздя.
Лежа, я смотрел на огромное Фаиково тело, покрытое чернотой: словно кто-то в небрежном баловстве поверх Фаиковой шерсти еще и сажи, обыкновенной печной, газовой, подкинул: на плечи, на спину — островами, на грудь и ноги — целыми архипелагами — зверь зверем лежит, этакая громадина.
Фаик — прямая противоположность Парфенову. Весь из овальных линий скроен. Из крепкой овальности. Своя у Фаика цветовая гамма, и свои счеты с цивилизацией. В лес его не затащишь. Но не против он красоты, если от нее какая-то польза есть.
Я это понял, когда он, готовясь к первому сентября, вытащил кожаный ларец и извлек из него запонки. То, с какой бережностью он обходился с украшениями, заставило меня полюбопытствовать.
— Эти запонки очень дорогие, — пояснил Фаик, поигрывая голубыми камешками на солнце. — Сапфир старинной огранки. Очень ценная оправа из чистого серебра…
— А это? — спросил я, показывая на подстаканник.
— Это? Как вам объяснить? — ответил Фаик, загораясь таким добрым светом, точно я коснулся самого дорогого в его жизни; впрочем, оно так и было. — Это еще моя бабушка мне подарила. Здесь топазы чистейшей воды. Бразильские, вот эти светло-фиолетовые. Очень красиво сделаны зеленые эмалевые листочки. Видите, какая эмаль у ободка?..
Цветовая гамма Фаика была вне моего спектра. Она никак не вписывалась в соленгинскую вольность. Ее оттенки едва брезжили в салатово-хризолитовой замутненности (очевидно, вовнутрь весь свет уходил, рассыпался в сетчатом узоре ценного металла) — все это отдавало и некоторой таинственностью, и потому, наверное, Фаик выглядел в глазах окружающих неординарным и культурным человеком.
Книжек Фаик не читал, но глубоко уважал сам факт, что такое большое количество книг написано. Это уважение соединялось у него с природным благоразумием, отчего качество здравого смысла было на самой последней высоте, что, конечно же, в соленгинских условиях вполне сходило за высокую образованность.
Что принесло Фаика на Север из солнечных краев, я не знал. По отдельным, случайно оброненным фразам я понял, что у него была своя история. Можно было предположить, он работал на крупном заводе и занимал какой-то пост. А можно было так понять его, что он не занимал поста и работал в каком-то научном учреждении, где у него были неприятности. А может быть, всего этого не было, а было совсем другое: Фаик в свое время какие-то очень важные дела свои решал, о чем сам мне рассказывал. И в подробностях даже: жил в Москве, в гостинице, платил за номер в сутки сорок рублей. Я был поражен такой баснословной суммой, спрашивал у Фаика, что же там было, в номере, при такой цене.
Фаик сообщил о подробностях:
— Телефон мне нужен был: я звонил каждый день, письменный стол, который мне тоже нужен был, шкаф для белья, ну и, разумеется, туалет…
— Как, туалет прямо в номере? — обнаруживал я свой примитивный уровень…
— Ну не в самом номере, — улыбался Фаик, — а в другом отсеке.
— И сколько вы прожили в таком номере?
— Двадцать дней примерно.
— Значит, вы заплатили за номер восемьсот рублей. Это столько, сколько я получаю за месяц работы?
— Надо было проситься на Крайний Север, — сказал Фаик, — там платят в три раза больше.
— А мне деньги ни к чему, — сказал я. — Чем их меньше, тем лучше.
У Фаика была неприятная манера водить языком за губами. Я не верил небылицам, в которых ему приписывалась чудовищная сладострастность. Женщины из поселка, некоторые, разумеется, рассказывали о нем с содроганием и обходили знойного человека десятой дорогой: Фаик лез к прекрасному полу без разбору. При мне был только один случай, когда уборщица пожаловалась на завуча: Фаик приставал к ней в физкабинете.
Этот случай стал известен в отделе учебных заведений, куда и был вызван Самедов. Павел Алексеевич Нечаев лично разговаривал с Фаиком. О чем они беседовали, этого никто не знает, только вышел Фаик от начальника в очень радостном настроении, а посему вслед пошло и негласное распоряжение: случай с уборщицей считать нетипичным, да и по фактам неподтвердившимся. Говорят, Нечаев долго хохотал, когда ушел Фаик.
В соленгинском коллективе, надо прямо сказать, Фаику сочувствовали. Но высокое уважение к нравственным законам, где не скрепленные документом влечения противоположных полов считались одной из самых тяжких форм разложения, поставило все же руководство школы в необходимость принять профилактические меры. Парфенов вызвал Фаика и, опираясь на мнение месткома и моральные нормы, поставил перед завучем условие:
— Этого не должно быть.
— Но я же одинокий мужчина и не хотел бы, чтобы в мою жизнь вмешивались, — возразил завуч.
— Но есть же какие-то правила приличия, — говорил Парфенов, ощетиниваясь своими треугольниками.
— В этом деле не может быть правил, но я постараюсь, — отвечал Фаик с достоинством.
Фаик дружил, с географом. Географ, Петр Андреевич Поляков, небескорыстно увлекался фотоделом: разъезжал по отдаленным деревням и восполнял недостаток своей зарплаты с помощью фотоаппарата. Уже в первой четверти у меня случился конфликт с Фаиком и с Поляковым.
Все диктанты и сочинения, которые я провел с ребятами, пестрили ошибками. И по
