спустя на страницах «Правды» директор одной из наших школ заявит на всю страну буквально следующее:
«Известно, что удача сопутствует тому, кому больше доверяют. Учитель же часто, словно спеленатый ребенок, самостоятельно и шагу не ступит. Здесь вина не только его. Чрезмерная опека сверху до сих пор сковывала инициативу, ограничивала в поиске, приучала к бездумью»[2].
Да, пожалуй, нет ничего более губительного, чем опека сверху — и бездумье снизу. Шаблон для учителя — и скука для ученика. Но соль дела в том, что форма всегда отстает от содержания, это неизбежное противоречие, оно и сказалось в конфликте между героем романа «Соленга» и коллективом уже «притершихся» друг к другу и к требованиям своего времени учителей. Не в том беда, что они не услышали еще, куда зовут трубы нового времени, хотя они действительно не услышали. Беда в том, что они привычно ставили коллектив выше личности: в конфликте между ними, по их разумению, всегда прав коллектив. Даже самый умный из них, директор школы Парфенов, тот, что всю войну с томиком Тютчева на груди прошел, — и тот стоял твердо на том, что правда всегда на стороне коллектива. Забыл, видно, бывший фронтовик, с каким нетерпением ждет армия сведений от тех, кто послан вперед, в разведку. Их, разведчиков, горстка, но армия ждет, что скажут они — передовые! А директор Парфенов на просьбу учителя поддержать его идею игры на педсовете отвечает не по делу: «Как педсовет решит, так и будет». И позже, завершая разбор урока учителя, данного в присутствии инспектора роно, директор на несогласие этого учителя с замечаниями нервно отреагирует: «Значит, мы все ничего не понимаем, а вы один все знаете?» Согласитесь, что ни один командарм, выслушивая доклад разведчика об обнаруженных им изменениях в расположении и намерениях противника, не ответил бы разведчику столь надменно. А в школе директора Парфенова, точнее, в школе 50-х годов, коллективизм (дело важнейшее и тогда и сегодня!) понимали именно так — как подчинение всех общему шаблону. Ни шагу в сторону — ни влево, ни вправо. Иначе — вон из школы!
А ведь пройдет каких-нибудь тридцать лет — и другой директор другой школы скажет нечто совсем иное: «Настораживает боязнь у некоторых молодых браться за серьезные, большие дела, отсутствие творческой дерзости, учительского честолюбия»[3]. Вот как! А молодого героя «Соленги» в чем обвиняли? Как раз в творческой дерзости, в учительском честолюбии! Воистину: о времена, о школы!
Однако хочу уточнить: времена — это не хронология, не просто даты. Это эпохи. Новая эпоха выдвигает новые формы и новые идеи, которые Белинский называл формами и идеями времени, то есть характерными именно для данного времени. Для молодого учителя середины 50-х годов было закономерно искать противовес унылому шаблону в увлекательной игре. Это стало не только его «навязчивой идеей», это стало для него практикой. В результате обучение пошло, как сказали бы мы сегодня, эффективнее. А тогда сказали ему иначе. Завуч сказал: «Учение — не самодеятельность. Здесь школа, а не клуб. Учитель нарушает единые типовые, установленные государством требования к уроку».
Прошли десятилетия — и Ю. Азаров нынешний, вмешиваясь в свой роман и уточняя позицию Ю. Азарова тех далеких лет (или, вернее, героя своего романа), в «исследовательской» части книги утверждает с прежней непримиримостью, но с нынешней выстраданной мудростью:
«Учителю нельзя навязывать метод. Когда мы говорим, что учитель должен быть личностью, мы подчеркиваем и его нравственное право на выбор метода.
Но вместе с тем есть система средств, без освоения которых учитель значительно сужает диапазон своего влияния. К ним относятся и методы развития детской самодеятельности, и методы, связанные с использованием технических средств, и (я настаиваю: этот метод стоит в одном ряду с наиглавнейшими!) метод игры.
…Игра заставляет ребенка отдавать все силы уроку: ум, сердце, физическое напряжение. Она снимает понукание. Она адекватна детству. Уничтожает барьер между учеником и воспитателем.
Но насколько прекрасна игра, настолько она и опасна. Игра рождает дух соперничества, стремление во что бы то ни стало достигнуть успеха. Это безудержное стремление способно подмять нравственную норму».
Вот какую оборотную сторону блестящей идеи видит теперь Ю. Азаров. Но, предостерегая от подводных рифов, он вовсе не призывает отказаться от плавания! «Замечу: игру я рассматриваю как один из элементов в системе неигровых действий. Сводить учение к игре ни в коем случае нельзя, но и совсем исключать игровой момент из урока вредно».
Но даже на уроке (вспомним описание увлекательных занятий с детьми по творчеству Лермонтова) игра лишь форма или прием, помогающий включить детей в напряженный интеллектуальный труд. Как педагог автор специально говорит о средствах воспитания: «Главное из них труд. Труд, соединенный с различными формами человеческого наслаждения. Труд личный, свободный и есть жизнь…»
Сегодняшняя реформа ратует за производительный труд. И подлинный эффект труда достигается там, где труд соединен с детской радостью, с детской самодеятельностью, с игрой.
Права учительница, написавшая в газету о том, что у подростков сильно стремление к самоутверждению: «Им хочется доказать себе и другим, что они самостоятельные люди, «сами себе голова». Подчас это проявляется в нарочито грубых манерах, экстравагантной одежде, в безапелляционности суждений, в вызывающем поведении»[4]. Однако я хочу к этому добавить нечто, на мой взгляд, особо важное: подростки стремятся к настоящему труду, притом оплачиваемому. Это тоже, а может быть, и важнейшая форма проявления их стремления к самоутверждению. И надо признать, такой труд быстро делает их куда более «взрослыми», чем все поучения! А ведь у нас до сих пор даже ПТУ, притом даже ПТУ при заводах, оторваны на деле от этих самых заводов или «связаны» ниточкой месячной «практики». Спросите высококвалифицированных рабочих, опытных бригадиров, мастеров, начальников цехов: много ли дает «практика»? Нет, отвечают они, мало. Из ПТУ приходят молодые рабочие с третьим разрядом, а их приходится — вопреки закону! — использовать в качестве учеников. Для них настоящая учеба только начинается. Разве такое положение не ущерб моральный подростку и материальный — государству?
Конечно, кое-кто может и задуматься (особенно за рубежом, так называемые «советологи»): а не будет ли этот настоящий труд школьников неким подобием печально знаменитой «эксплуатации детского труда»? Что ж, напомню всемирно знаменитую сценку из великого романа:
«Пробираясь сквозь лесную поросль по направлению к Монфермейлю, он заметил маленькую стенающую, движущуюся тень, которая то ставила свою ношу на землю, то подымала ее вновь и брела дальше. Он подошел ближе и увидел, что это была малютка, едва тащившая огромное ведро с водой.
