Он тут же очутился возле нее и молча взялся за дужку ведра.
…Человек заговорил с ней. Голос его был тих и серьезен.
— Дитя мое, твоя ноша слишком тяжела для тебя.
Козетта подняла голову и ответила:
— Да, сударь.
— Дай мне, — сказал он, — я понесу».
Дальше Жан Вальжан расспрашивает Козетту о ее хозяевах, об их дочерях.
«А что же делают эти девочки?
— О! — воскликнул ребенок. — У них чудесные куклы, разные блестящие вещи, много всякой всячины. Они играют, забавляются.
— Весь день?
— Да, сударь.
— А ты?
— А я работаю.
— Весь день?
Девочка подняла свои большие глаза, в которых угадывались слезы, скрытые ночным мраком, и кротко ответила:
— Да, сударь».
Вспоминаешь эту ситуацию — и испытываешь два чувства: гнев за Козетту, занятую изо дня в день непосильным трудом, и отвращение к воспитанию двух девчонок-бездельниц, занятых изо дня в день только играми и забавами. Ни то, ни другое не должно повторяться. Ни то, ни другое. Обе эти крайности нам не годятся. Не надо воспитывать белоручек-бездельниц. А мы их все-таки воспитываем! И главное, ссылаемся на свое «трудное детство»! Нет, ни наше, ни трудное детство Козетты не аргумент против детского участия в труде. Ибо речь идет не о непосильном труде, а как раз о таком, который был бы и по силам, и настоящим, и принес бы подростку удовлетворение, помог его нравственному самоутверждению в правильном направлении. А для этого подросток должен встать рядом с рабочим — пусть лишь на один день в неделю. Надо, чтобы подросток как можно раньше подышал воздухом коллективной бригадной работы. Конечно, надо ребят вести в лучшие бригады, на лучшие заводы. И тогда будет так, как сказал генеральный директор ВЭФ О. Ленёв: «Человек, в детстве и юности хлебнувший этого волшебного напитка, на всю жизнь сохранит в душе идеал труда — порой очень нелегкого и все-таки праздничного. Он понесет этот идеал в самостоятельную жизнь, будет бороться со всем, что противоречит этому идеалу…»[5].
А бороться надо, придется, ибо, как известно, без борьбы нет победы! Вот, скажем, в романе «Соленга» дети по предложению учителя Владимира Петровича увлеклись связыванием плотов для похода по реке. Но тут как тут явился физрук Сердельников и объявил:
«Это уже не лагерь, а лесозаготовки… Запрещаю…
— Александр Васильевич, это же игра!
— Какая это игра? Рабский труд! Малышей заставить бревна таскать. Что нам родители скажут?»
Почему же мы так признательны беглому каторжнику Жану Вальжану, герою В. Гюго, и так возмущаемся вмешательством физрука Сердельникова? Оба вроде бы делают одно и то же дело: избавляют детей от непосильного труда? Нет! Это Жан Вальжан спасает ребенка, а Сердельников спасает свой авторитет и хочет подорвать авторитет молодого учителя в глазах ребят. Сердельников — это мнимая забота о детях, но реальная забота о себе. «Кстати, дети не любят робких учителей. Не любят они и властных. Дети уважают смелых и добрых, строгих и справедливых. Особенно тянутся к дерзающим, увлеченным, выдумщикам, отдающим им всего себя без остатка». Это слова человека, знающего свое школьное дело не понаслышке[6].
Тем не менее сердельниковы существуют, демагогия имеет место. И, конечно, правильно, что в партийном документе о реформе подчеркнуто экономическое, социальное и нравственное значение доступного учащимся труда, причем труда настоящего, необходимого обществу.
Ну а теперь, как мне кажется, можно уже и ответить, хотя бы частично, на вопрос, вынесенный в заглавие моих заметок о «Соленге». Победил герой романа или же потерпел в своей борьбе поражение? Критик Л. Аннинский считает, к примеру, что азаровского героя чуть ли не «задушили» его коллеги по школе: удушили своими собственными объятиями! Красиво сказано, да согласиться нельзя. Не удушили молодого учителя. Не могли. Да и не хотели. Хотели избавиться от «нарушителя спокойствия» — и избавились.
Только это ли победа их и поражение его? Ведь избавились-то ненадолго! Время выдвигало все новых «нарушителей». Правда, коллектив учителей школы поселка Соленги во главе с директором Парфеновым долго, упрямо и успешно избавлялся от всех новых молодых «нарушителей», не подозревая, что выгоняют они учителей-новаторов, а на деле пытаются выгнать время, потребовавшее решительного обновления советской школы. Эта «битва» соленгинских учителей с временем просто комична, как битва Дон Кихота с ветряными мельницами. Ведь не мельницы машут крыльями, как принято говорить, а ветер! Но разве можно остановить ветер, да еще ветер времени?! Процитируем письмо директора Парфенова бывшему учителю его школы Владимиру Петровичу, в котором директор простодушно рассказывает об этой войне вверенной ему школы с делегатами времени, когда они одного выбрасывали, а время подбрасывало им следующего новатора:
«Парфенов полагал, что современная школа, как и воспитание, двигаться должна талантливыми людьми». Какая благородная позиция, какие плоды должны вырасти на почве таких высоких воззрений! Не правда ли? Но тут же следует удивительнейшая фраза: «Может, вы меня осуждаете, но мы с коллективом по отношению к вам поступили правильно. По-макаренковски». Так вот! На словах-то школу должны двигать талантливые люди, а на деле школа должна задвигать этих талантливых куда подальше (в данном случае — на Печору). Продолжим чтение этого изумительного по наивному фарисейству письма: «Да с вами-то куда ни шло! А вот потом у меня были случаи. Приехал к нам из Москвы словесник: талантлив как черт… Но повел себя…» Результат? «Предложили мы ему уйти. И с ним-то еще ничего, а вот с Радиным, физиком, было похуже. Тоже талантлив до бесконечности… а придумал такое…» Результат? «Уехал поступать в аспирантуру».
Но время все-таки победило, разрушило это прекрасное парфеновское гнездо, эту псевдоколлективность, эту круговую поруку. Время руками новых людей в роно сместило прекрасного директора Парфенова, который так ловко, так «по-макаренковски» избавлялся от талантливых молодых учителей!
Ладно, пусть так. Это хорошо, радостно, внушает надежды. И новый директор школы — один из учеников изгнанного в свое время учителя Владимира Петровича. Однако утешает ли эта победа времени самого Владимира Петровича? Увы, нет. И спустя тридцать лет, откликаясь на приглашение, он приезжает в качестве почетного гостя в Соленгу — и не ощущает никакой радости. Ибо он приехал на место своего поражения. Что ни говори, а в схватке с коллективом учителей он потерпел поражение. А как было с его учениками? Как вообще происходит прощание педагога с любимым классом? По-разному. И тут многое определяется теми личными качествами педагога и детей, кои есть не что иное, как знамение Времени.
Вот как вышло прощание с любимым классом у Владимира Петровича, героя «Соленги», который «уходил навсегда»:
«Будто отрезанным ломтем ощущал себя.
