сам
локон – золотой. Подчеркнуто подлинными, романтически свободными, предстают бенедиктовские кудри и еще в одном отношении – по линии девственной нетронутости:
«Кто ж владелец будет полный Этой россыпи златой? Кто-то будет эти волны Черпать жадною рукой? Кто из нас, друзья-страдальцы, Будет амвру их впивать, Навивать их шелк на пальцы, Поцелуем припекать, Мять и спутывать любовью И во тьме по изголовью Беззаветно рассыпать?» <…> Но, снедаемые взглядом И доступны лишь ему, Вы ручным бесценным кладом Не далися никому: Появились, порезвились – И, как в море вод хрусталь, Ваши волны укатились В неизведанную даль!
Но реальная недоступность кудрей искусно проблематизируется – если не лукаво подрывается – тщательно выписанными картинами воображаемого эротического обладания ими (см. фрагменты, выделенные жирным шрифтом)[99]: обладания, которое может выпасть на долю одного из нас, якобы бескорыстных поклонников прекрасного.
Двусмысленное сочетание невинности с соблазнительностью исподволь намечается заранее:
Живо помню я, как вы, Задремав, чрез ясны очи Ниспадали с головы <…> Пышно тень от вас дрожала На груди и на плечах; Ручка нежная бросала Вас небрежно за ушко, Грудь у юношей пылала И металась высоко. Мы, смущенные, смотрели, – Сердце взорами неслось, Ум тускнел, уста немели, А в очах сверкал вопрос: «Кто ж владелец будет полный <…>?»
Весь этот напор как бы взывает о следующем шаге – решительном повороте от романтического флера к откровенному обладанию желанными кудрями. В каком-то смысле именно это и произойдет в нашей частушке, которую с классическими интертекстами роднят, помимо прочего, причинные и вопросительные формулы: Почему ж? Потому что… ср. Что там в поле?.. Куда их гонят? Что так жалобно поют? (у Пушкина) и Кто ж…? Кто-то…? Кто…? (у Бенедиктова).
Правда, в частушке акцент – не на вуайеристском смаковании собственно эротики[100], а на философском осознании ее продажности, но в целом налицо типичное обращение (риффатеровская конверсия) привычной поэтической парадигмы.
Первое осторожное сомнение в первозданности витья кудрей закрадывается у читателя где-то на грани 2-й и 3-й строк: возникает вопрос, почему же кудри не вьются у других категорий граждан. Но в I строфе это останется интеллектуальной проблемой, ждущей решения, которое отдаленно подсказывается противопоставлением счастливых обладательниц вьющихся кудрей лицам, лишенным этого преимущества, по социально-экономическому признаку: бляди vs. порядочные люди. Только во II строфе финансовая инфраструктура ситуации прояснится окончательно (хотя тоже не без оговорок, о которых ниже).
Логика. Структурной доминантой миниатюры является игривое динамическое равновесие между порядком и беспорядком, разумом и абсурдом, моралью и цинизмом. На стороне порядка:
– формат загадки-разгадки: Почему? – Потому, что;
– образ порядочных людей (игра слов неслучайна);
– выявляемая по ходу сюжета техника завивки волос;
– обнаруживающаяся закономерность товарно-денежных отношений;
– правильность языковой структуры текста.
На стороне беспорядка:
– частые в загадках элементы чуда, иррациональности, бессмыслицы;
– романтическая естественность витья волос;
– принципиальная непорядочность проституции и цинизм ее приятия;
– аграмматизмы кульминационной 6-й строки.
В целом баланс сводится в пользу логики, а дестабилизирующие ее элементы служат обострению иронического эффекта «лицемерно циничного, но неоспоримого порядка вещей».
Наша миниатюра далека от вызывающе абсурдных загадок (типа: Ты зачем меня ударил Балалайкой по ушам? Я затем тебя ударил – Познакомиться хотел) и нарочито глупых (вроде: Это что за большевик Лезет там на броневик? Он большую кепку носит, Букву «эр» не произносит, Сам великий и простой. – Догадайся, кто такой). Но налицо и определенный заряд бессмыслицы, подложенный под основную, якобы безупречную, логику ее нарратива.
Завязкой сюжета становится нехватка вьющихся волос у порядочных людей (строки 3–4). Фактически сомнительная (о чем ниже), она тем не менее охотно принимается в качестве повествовательной условности. Сразу причина этой нехватки называется лишь в альтернативном – и немедленно исправляемом – варианте ерофеевского текста: Потому они не вьются – Денег нет на бигудей! В остальных вариантах это звено аргументации сначала пропускается (повествование перескакивает к наличию соответствующих средств у блядей: строки 5–6) и только в финале все-таки восстанавливается, причем дается не впрямую, а как напрашивающийся вывод из сообщения о том, на что тратят свои деньги порядочные люди. Напрашивающийся – и, значит, делаемый читателем/слушателем самостоятельно – и потому особенно убедительный.
На эффект логической неопровержимости работает и нарративный режим данной частушки, повествующей не об отдельном конкретном событии в жизни перволичного персонажа (например: Я любила Ванечку За помады баночку. Как помада изошла, Я за Ваню не пошла; Познакомилась – гордилась: – Вот, мол, мексиканец! Он поеб, не заплатив, Проклятый засранец!), а о типовой взаимозависимости сексуальных услуг и денежных затрат, описываемой в отчужденном 3-м л. обобщенного наст. вр. (ср. еще: Все над гомосексуалом Любят посмеяться, Но зато им алиментов Нечего бояться; Парень девушку когда-то Угощал конфеткою, Теперь делится он с ней Дешевой сигареткою).
Итак, логика вроде бы торжествует, но – за счет некоторых натяжек.
Одна, строго финансовая, в духе экономической подоплеки сюжета, связана с несопоставимостью цен на бигуди и на сексуальные услуги. Бигуди сравнительно дешевы и рассчитаны на многократное употребление, проститутки же в разы дороже и требуют повторных индивидуальных выплат. Так что бигуди не являются предметом роскоши ни для проституток, ни для их клиентов, которые вполне могут позволить себе их покупку даже и после основательных затрат на собственно секс[101]. Более того, оплачивая услуги проституток, они в сущности получают непосредственный эротический доступ и к их кудрям – плодам применения бигудей.
Другая нестыковка, уже не столько финансовая, сколько ролевая, гендерная, состоит в том, что нарративным молчанием обходится вопрос, нужны ли бигуди этим клиентам, каковыми являются не вообще порядочные люди (= представители обеспеченных слоев населения), а преимущественно, если не исключительно, обеспеченные мужчины. Для проституток завивка, косметика, парфюмерия, сексапильные белье и верхняя одежда – необходимые орудия производства, так что кудри у них должны виться самым вызывающим образом. А для их клиентов курчавость – скорее факультативный аспект внешности: вьются так вьются, нет так нет[102], и потому нехватка этого витья (в I строфе) оказывается не столь драматичной. В случае же если порядочный мужчина сочтет нужным завить волосы, он вряд ли станет применять для этого бигуди, а скорее пойдет в парикмахерскую.
Еще одна возможная неувязка, опять-таки гендерного типа, может быть усмотрена в полном отсутствии упоминаний и, значит, исключении из сюжета, жен порядочных людей (и других возможных членов их семей женского пола). Если считать это умолчание художественным приемом, то сюжет миниатюры обогащается несколькими дополнительными звеньями, типа: «У порядочных людей деньги есть только на проституток, а на бигуди для собственной жены (матери, дочери) их не хватает». Подобное
