однако, свидетельства, что в русской периодике это слово фигурировало уже в 1880-х годах[87].
Но в русскую – советскую – лексикографию оно проникало с большой задержкой: его нет в толковых словарях Д. Н. Ушакова (т. 1, 1935), В. И. Чернышева (т. 1, 1950), С. И. Ожегова (1953) и в «Словаре иностранных слов» И. В. Лёхина и Ф. Н. Петрова (1954); первой его фиксацией было, по-видимому, Евгеньева: 103.
Постановка задачи. Наш стишок не так бесхитростен, как может показаться на первый взгляд. С одной стороны, это второразрядная мелочь:
– объем: всего два катрена;
– тема: кудри, бигуди;
– жанр: загадка-разгадка, частушка;
– сюжет: бытовая неурядица;
– персонажи: проститутки и их клиенты;
– стиль: непристойности и аграмматизмы;
– метрика: четырехстопный хорей, сравнительно короткий и часто детский;
– рифмовка: всего две разные рифмы (женская на –УТ/Д– и мужская на –ДЕЙ).
Нива, № 27–52 за 1884 год.
СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса. С. 1119
С другой стороны – мелочь, возведенная в перл творения, своего рода маленький шедевр:
– два катрена, вопрос и ответ, образуют частушку сравнительно редкого, но характерного двойного, вопросо-ответного формата[88];
– катрены построены по-разному, и от одного к другому схема рифмовки меняется (AbAb → bbAb/bbbb);
– диалог о кудрях и бигудях не лишен черт философской медитации;
– из-за деталей (кудри, бигуди) синекдохически проглядывает система социальных связей, втягивающая в круг персонажей и порядочных людей;
– полуграмотный обсценный дискурс в разухабистом частушечном размере предстает носителем непреложной логики (отчего – оттого; товар-деньги-товар).
Более того, за 4-ст. хореическим панегириком вьющимся кудрям, с зачином в виде троекратного повтора (Кудри вьются, кудри вьются, Кудри вьются…), открывается широкая интертекстуальная перспектива, – слышатся:
– пушкинские «Бесы»: Мчатся тучи, вьются тучи;
– тоже пушкинская и тоже синекдохическая строчка, завершающая «Город пышный, город бедный…»: Вьется локон золотой;
– «Кудри» В. Г. Бенедиктова: Кудри девы-чародейки, Кудри – блеск и аромат <…> Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно и т. д.[89]
Полагаю, что сказанное более или менее очевидно. За полный, в духе поэтики выразительности, вывод этого текста из темы (= «амбивалентное разоблачение / эстетизирование лицемерного цинизма сексуальных нравов общества на примере коммерциализации внешности проституток») я не возьмусь. Ограничусь тем, что намечу его глубинное решение, основные приемы и мотивы[90].
Глубинное решение. Очень коротко, оно состоит в совмещении тяготеющих друг к другу разнородных компонентов конструкции.
Шуточность, сексуальная провокационность и языковая обсценность жанра частушки служат воплощению критического взгляда на общество через призму так называемого топоса проституции.
Семантической ореол 4-ст. хорея, включающий мотивы народности, детскости, загадочности и чудесности, созвучен теме социальных парадоксов, обнаружение закономерности которых хорошо ложится на типовой формат загадки с неожиданной разгадкой.
При этом самый принцип отгадывания вторит установке на краткость, предрасполагающей как к выделению деталей, так и к синекдохическому опусканию звеньев сюжета, красноречивому о них умолчанию.
Наконец, филигранная отделка формы и перекличка с поэтической традицией возвышают миниатюру над ее подчеркнуто низким материалом, способствуя его амбивалентной эстетизации.
Рифмовка. В I строфе схема рифмовки самая обычная – перекрестная, с нечетными женскими и четными мужскими окончаниями. Сами же рифмы не столь регулярны: в большинстве вариантов текста женские рифмы – тавтологические (вьются/вьются), а в некоторых, напротив, неточные, ассонансные (кудри/вьются), но тоже заметно отклоняющиеся от стандарта – в сторону «фольклорности».
Существенная особенность рифмовки состоит в фонетическом сходстве двух рифменных рядов: и женские, и мужские окончания содержат зубной согласный (Д/Т), а в 4-й строке в женском окончании появляется гласный у, правда безударный, но тем не менее созвучный ударному У женских окончаний (и многократных повторов слов кудри/вьются) и безударному, но повторяющемуся (на сильном 3-м икте хореической строки) предлогу у.
Заметим, что в I строфе на строки с женскими рифмами приходится мотив кудрей (в 1-й строке они вьются, в 3-й не вьются), а на строки с мужскими рифмами – противостояние персонажей (блядей и порядочных людей), сходных и фонетически, и грамматически. А настойчивое Д (более десятка вхождений) связывает воедино вообще весь кластер тематически важных слов: куДри (3 раза) – бляДи (3) – бигуДи (1) – поряДочные (2) – люДи (2) – Деньги (2).
Каковы же, помимо некоторой общей нетривиальности такой рифмовки, ее возможные структурно-смысловые функции? Позволю себе предположить, что нарочитость фонетических сходств на фоне несходств иконизирует центральную тему «закономерного парадокса».
Та же игра продолжается и достигает апогея во II строфе.
Схема рифмовки меняется, причем с первой же строки – в нарушение принципа альтернанса (чередования мужских и женских клаузул на стыке строф) и с использованием опять-таки тавтологической рифмы (блядей), на этот раз в нечетной строке. Но этим дело не ограничивается: рифма на –ДЕЙ захватывает три из четырех рифменных позиций (а в ерофеевском и чудаковском вариантах – все четыре[91]), причем в качестве заключительной рифмы еще раз возвращается тавтологическое блядей.
Таким образом, II строфа тяготеет к монориму, да еще и тавтологическому, чему (в большинстве вариантов) противоречит, однако, ее 3-я строка – с окончанием люди, каковое в свою очередь, тавтологически вторит: буквально – тому же слову в I строфе, а фонетически – словам кудри и вьются.
В результате создается эффект назойливо подчеркиваемого преобладания блядей, как количественного, так и сюжетного[92]. Правда, порядочные люди, выступающие здесь (в отличие от I строфы) в форме им. пад. и в ином рифменном ряду, нежели их сюжетные антагонистки, получают тем самым известную меру самостоятельности, субъектности – но ненадолго. В заключительной строке верх берут антагонистки, захватывающие эту доминантную позицию вопреки условностям рифмовки, но в полном соответствии как с правилами синтаксиса, так и с обычаями сексуальной практики. Можно сказать, что порядочные протагонисты употребляют новообретенную субъектность для немедленной сдачи своих ценностей и властных полномочий в руки не столь уж враждебных им антагонисток.
Рифменный ход, аккомпанирующий этому сюжетному повороту, состоит в следующем: сначала некоторый член рифменной пары так или иначе предъявляется (ставится в строку или недвусмысленно подразумевается) и тем самым как бы исключается из дальнейшего употребления; но затем он все-таки применяется, появляясь в тексте и иронически демонстрируя неизбежное торжество банальности.
Такова, с небольшой вариацией, рифменная структура гривуазного стишка, известного в разных вариантах, например: На виноградниках Шабли Два трубадура дам прельщали – Стихи и прозу им читали, А после все-таки ебли. Напрашивающаяся обсценная рифма к Шабли, заранее уже смакуемая читателем, не появляется ни во 2-й, ни в 3-й строке, давая понять, что благопристойный запрет на нее действует, а когда читатель мысленно с этим смиряется, она выстреливает в 4-й строке, овеществляя сему «все-таки», впрямую выписанную в тексте[93].
Грамматика. Текст миниатюры построен на редкость просто и логично.
В целом это симметричная пара: вопрос (I строфа) – ответ (II
