строфа).
Строфы – одинаковой длины (по 4 строки), делящиеся каждая пополам: 2 строки про одну группу персонажей и 2 строки про другую.
Эти группы тематически согласованы мотивами: в обеих строфах – кудрей, а во II еще и денег.
Лексика в каждой из строф почти целиком одна и та же. Это повторяющиеся (иногда по несколько раз) слова: кудри, вьются, бляди, порядочные люди, деньги, у, на, почему (отчего) / потому (оттого), что. Одиночные вхождения – исключительно у ключевых слов: бигудей, тратят и противительного а.
Синтаксическое членение строф несколько различно: происходит ненавязчивое нарастание от I строфы ко II.
В I простые предложения следуют друг за другом по схеме нарастающего суммирования: полстроки – полстроки – целая строка – две строки.
А II строфа начинается сразу с достигнутого в I уровня – предложения в 2 строки, к которым далее присоединяются еще 2, причем на этот раз две полустрофы вместе образуют единое сложноподчиненное (точнее – придаточное) длиной в 4 строки. Это эллиптичное подчинение анонсировано причинным союзом Потому (Оттого), помещенным теперь в начало строфы (а не в середину, как в I), и скреплено противительным союзом А на стыке полустроф. Результат – убедительное крещендо от паратаксиса к гипотаксису: 1/2 + 1/2 + 1 + 2 + (2 + 2) = 4.
А главный художественный эффект на этом уровне текста состоит в контрасте между правильностью его синтаксической структуры и букетом аграмматизмов, сосредоточенных в кульминационной 6-й строке: Денег есть на бигудей.
Кульминационной она является в ряде отношений.
Именно в ней специфицируется ответное Потому (Оттого) предыдущей строки, замыкающее диалог с Почему (Отчего) I строфы: дело в наличии денег. Правда, дальнейшие уточнения относительно движения финансовых потоков откладываются до финальной строки: (…порядочные люди / Деньги тратят на…).
Одновременно с всесильными и достаточно абстрактными деньгами (= всеобщим эквивалентом) в 6-й строке появляются и совершенно конкретные, материальные, мелкие, но необходимые инструменты, обеспечивающие загадочное витье волос, – бигуди, фигурирующие в тексте всего один раз[94].
Название этой стержневой детали сюжета – варваризм, заимствование из французского языка, причем признанное официальной лексикографией сравнительно поздно, лишь в конце 1950-х. Повышению его экзотичности способствует также то, что это pluralis tantum, существительное, употребляемое только во мн. ч.[95] Что касается его падежных форм, то, согласно одним словарям, оно еще и несклоняемо (как пальто и виски), а согласно другим (и реальной языковой, в частности интернетной, практике) – склоняется, ср. строчку (…пахнет…) Бигудями буфетчицы Лиды из поэмы Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (Кибиров: 754; комментарий см. в: Лейбов, Лекманов* и Ступакова и др.: 106 сл., где косвенную форму употребляют и комментаторы: «…если предположить, что Лида не пользовалась бигудями…»)[96].
Можно заметить, что как сам предмет, так и его словесное обозначение несут коннотации пошловатости/постыдности, по-видимому, связанные отчасти с подлежащей сокрытию интимностью его применения (ср. такие слова, как дезабилье, трико), отчасти с бытовой непритязательностью его применения (в отличие, скажем, от более престижной публичной завивки волос в парикмахерской)[97]. Возникающее в результате сочетание словесной «заграничной экзотичности» с практической «полупристойностью» делает бигуди идеальной ключевой деталью нашего сюжета, а морфологические ограничения на употребление косвенных форм предрасполагают к грамматическим играм[98].
Неграмматичность может быть чисто миметической, изобразительной, призванной иллюстрировать некультурность говорящего, а может быть, согласно Риффатеру, сигналом глубинных структурных тяготений текста. Здесь налицо органическое совмещение обоих типов.
В чем же состоит упомянутый выше букет отклонений от грамматической правильности?
Начнем с денег – формы род. пад., которая неуместна при утвердительной конструкции с глаголом быть/есть. Она
– то ли восходит к подразумеваемой отрицательной модификации: денег нет… (зафиксированной в ерофеевском варианте: Денег нет на бигудей), ср. знаменитую со времен пьесы Славина «Интервенция» (1932) фразу: Вы просите песен? Их есть у меня;
– то ли представляет собой обобщенно нестандартный, «одесский», оборот речи, ср. пародийный куплет советских времен, выпячивающий неграмматичные формы род. пад.: Если хочешь сил моральных И физических сберечь, Пейте соков натуральных – Укрепляет грудь и плеч;
– и в обоих случаях частично натурализуется допустимостью партитивного осмысления род. пад. (*некоторое количество денег, песен, соков и т. д.).
Неправильностью словоформы денег игра с род. пад. не ограничивается, – еще сильнее она захватывает заветные бигуди. Предпочтительна, разумеется, неизменяемая – экстравагантно иностранная – форма, но, даже если допустить просторечную склоняемость этого слова, предлог на требует вин. пад., то есть формы бигуди. Форма род. пад. до какой-то степени мотивируется
– все той же коннотацией партитивности (*деньги есть на некоторое количество бигудей);
– аналогией с относительно правильным синонимичным оборотом для (покупки) бигудей (см. родендорфовский вариант частушки);
– и небрежным неразличением одушевленных и неодушевленных дополнений.
В силу последнего фактора создается эффект не только речевой некультурности, снижающей великолепие бигудей, но и воображаемого повышения их в ранге – благодаря переводу в категорию одушевленности, подкрепленному повтором той же конструкции (на + род. пад. мн. ч.) уже от имени вполне культурных порядочных людей в грамматически правильной финальной строке: Деньги тратят <Денег только> на блядей!
Так игра с неграмматичностью аккомпанирует общей установке текста на демонстрацию закономерного торжества пусть низкой, «неправильной», но бесспорной реальности.
Топика. Основной тематический ход стихотворения состоит в трезвом осознании – если угодно, разоблачении – экономической подоплеки прелестного витья кудрей. Действительно, в двух первых строках кудри вьются вроде бы самопроизвольно, бесхитростно и натурально, как к тому и располагает поэтическая традиция.
Пушкинский локон золотой, который вьется там, где господствуют холод, скука и гранит, – один из двух (наряду с маленькой ножкой адресатки стихотворения) подчеркнуто слабых аргументов в пользу тоски по Петербургу (которого жаль лишь немножко). Своей естественностью, подвижностью и вольным извивом этот локон скрашивает дух неволи и стройный вид официальной столицы.
В стихотворении Бенедиктова та же вольная изогнутость кудрей многократно повторяется, причем всячески подчеркивается ее безыскусность:
Кудри девы-чародейки, Кудри – блеск и аромат, Кудри – кольца, струйки, змейки, Кудри – шелковый каскад! Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно, Пышно, искристо, жемчужно! Вам не надобен алмаз: Ваш извив неуловимый Блещет краше без прикрас, Без перловой диадемы; Только роза – цвет любви, Роза – нежности эмблема – Красит роскошью эдема Ваши мягкие струи (Бенедиктов: 97–98).
Некоторые украшения волос поэт допускает, но лишь сугубо натуральные, например розу, природную эмблему красоты. Привлекается также мотив драгоценностей и иных предметов роскоши, но строго метафорически: кудри уже и в естественном своем состоянии дорогого стоят (ср. в предыдущей цитате слова: пышно, жемчужно, алмаз и роскошь, а в приводимой ниже: россыпи златой, амвру, златой, бесценным кладом и хрусталь) и потому не требуют материального присутствия всей этой бижутерии (и денежных затрат на нее); кстати, уже у Пушкина
