в Гренаде Крестьянам отдать (выясняющемся лишь в VI строфе) – пожалуй, самое яркое, ибо опять-таки, остраненное, вызывающе неправильное, высказывание. Неправильное в ряде отношений, поскольку:
– отдать по-русски можно только что-то свое, находящееся в твоем распоряжении, и значит, прежде чем что-то не свое кому-то отдать, потребуется это у кого-то другого отнять/изъять (впрочем, благодаря приставке от– в отдать окказионально присутствует сема «возвратить»);
– эта последовательность действий в тексте и обозначается (глаголом воевать), и замалчивается: звено отнять пропускается как нечто само собой разумеющееся, но неудобопроизносимое[183];
– эта последовательность заметно удлиняется и принимает отвлеченно-утопический характер, поскольку хлопец планирует отдать землю крестьянам, не населяющим его родные края, а живущим в дальней земле, которую он в книге нашел;
– это удлинение иконически воплощается в растянутой – двухэтажной инфинитивной – конструкции, с максимальной ретардацией решающего «неграмматичного» глагола: покинул – пошел – воевать – чтоб – прямое дополнение – косвенное дополнение – обстоятельство места – отдать;
– в этой растянутой конструкции сохраняется единство субъекта действий (= предикатов покинул, пошел, воевать, отдать), обостряющее парадоксальность планируемого перераспределения земельной собственности в далекой Гренаде хлопцем из украинской хаты;
– ход сюжета опровергает наивное убеждение хлопца, будто отряд, в составе которого он пошел воевать, разделяет его эстетические вкусы и геополитические цели.
Особенно эффектен сдвиг в употреблении глагола отдать: экзистенциальное насилие над правами гренадских землевладельцев выражается в языковом насилии над правилами сочетаемости лексической единицы с семой «обладания». Этот «сочетаемостный неологизм»[184] встраивается в ряд стилистических эффектов, связанных с той же семой (о «держании в зубах» речь уже шла, о других вскоре пойдет).
2.8. Сема «власти, владения, обладания, собственности» этимологически проскальзывает даже в наивно приложенном к Гренаде российском термине волость, а вовсю звучит и, благодаря многократным повторам под рифмой, как бы натурализуется (= звучит приемлемо и даже привычно) в ключевом сочетании Гренада моя. Эта словесная апроприация чужой территории совершается путем переносного приложения к дальней земле поэтической нацеленности стихов в Ам2(4) на прекрасную даму = иностранку = Мировую революцию (Ронен: 41, Михайлик: 248).
При этом происходит роковое овеществление сугубо личного и символического обладания любимой (часто лишь желанной, но недоступной, а то и вообще воображаемой) женщиной (или иной идеальной сущностью, в частности образом страны): в новом социально-политическом контексте это духовное обладание оборачивается буквальным захватом чужой собственности – под якобы благородным марксистским лозунгом экспроприации экспроприаторов (= «Грабь награбленное!»). И вся поэтическая энергия любовного обладания, ревности и мести за утрату перенаправляется на эти революционные цели.
Проследим за соответствующей игрой притяжательных местоимений и смыслов:
«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей Узнаешь прекрасных моих дочерей» (Гёте-Жуковский); Тебе ж изменила гречанка твоя (Пушкин); На призывный звон гитары Выйди, милая моя (Толстой); И все кричат: мое! мое! «Мое!» – сказал Евгений грозно (Пушкин); Спи, младенец мой прекрасный (Лермонтов); Прощай, дорогая Невеста моя (солдатская песня); Шаганэ ты моя, Шаганэ (Есенин);
Под небом Африки моей, Вздыхать о сумрачной России (Пушкин); Стоит могила Оссиана В горах Шотландии моей. Летит к ней дух мой усыпленный Родимым ветром подышать (Лермонтов); «Мой Пушкин» (Цветаева); «Моя Венеция» (Ахмадулина); «Только моя Япония» (Пригов); Слезайте все с моего корабля. – Но это же наш корабль! – Это мой корабль, я его захватил! (к/ф «Айболит–66»);
Не хочешь? / Оставайся и зимуй, / и это / оскорбление / на общий счет нанижем. / Я все равно / тебя / когда-нибудь возьму – / Одну / или вдвоем с Парижем (Маяковский; 1928); И в неизбывное насилье Колонны, шедшие извне, На той войне черту вносили, Не виданную на войне. Чем движим был поток их? Тем ли, Что кто-то посылал их в бой? Или, влюбляясь в эту землю, Он дальше влекся сам собой? Страны не знали в Петербурге И, злясь, как на сноху свекровь, Жалели сына в глупой бурке За чертову его любовь. Она вселяла гнев в отчизне, Как ревность в матери, – но тут Овладевали ей, как жизнью, Или как женщину берут. <…> И в эту красоту уставясь Глазами бравших край бригад (Пастернак; 1931)[185].
На фоне восхищения Пастернака имперско-семейно-любовным изнасилованием Кавказа хрупкая романтическая мечта светловского хлопца о его Гренаде и перераспределении тамошней земельной собственности выглядит сравнительно скромно, тем более что остается в стихотворении несбывшейся. Впрочем, десятком лет позже она претворится-таки в плоть и кровь гражданской войны в Испании, когда Сталин вдобавок к своей идее построения социализма в одной стране возьмет на вооружение и «троцкистскую» идею мировой революции – под флагом, среди прочего, светловской «Гренады».
2.9. К тому же ряду «притяжательных» мотивов стихотворения относятся и незабываемые строки в начале XI строфы: Отряд не заметил Потери бойца. Этот кульминационный момент сюжета будет специально рассмотрен ниже, здесь же он интересует нас исключительно в плане «обладания, принадлежности, собственности», к чему располагает слово Потеря. Что потеря остается незамеченной, говорит многое о менталитете людей, крепко держащих в зубах яблочко-фрукт и «Яблочко»-песню, готовых объявить Гренаду своей, отнять там землю у одних и отдать ее другим, отдать/потерять при этом свою жизнь – и потому не придавать значения потере чужой. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.
3
От отдельных ярких мест текста обратимся к структуре целого.
3.1. «Гренада» была очень популярна, и есть рассказ о том, что Светлов читал ее солдатам Великой Отечественной войны на передовой, а когда его спросили, не было ли ему страшно, он ответил, что нет, но что он заметил, что в стихотворении «есть длинноты»[186].
Действительно, по сравнению со своими претекстами в Ам2(4), «Гренада» длинновата: в ней 12 восьмистрочных строф по 2 двусложных стопы (икта) в каждой строке, то есть 12 × 8 × 2 = 192 стопы (икта). Ср.:
«Черная шаль» – 16 двухстрочных строф по 4 стопы каждая: 16 × 2 × 4 = 128 стоп, то есть в полтора раза меньше;
«Лесной царь» (как Гёте, так и Жуковского) – 8 строф по 4 четырехиктные стопы: 8 × 4 × 4 = 128 стоп (иктов);
«Три песни» Жуковского – 5 таких строф: 5 × 4 × 4 = 80 стоп;
«Цыганские песни» Толстого – 7 строф по 4 двустопные строки: 7 × 4 × 2 = 56 стоп;
«Мщение» Жуковского – 3 строфы по 4 четырехстопные строфы: 3 × 4 × 4 = 48 стоп;
«Инезилья» Пушкина – 5 строф по 4 двустопные строки: 5 × 4 × 2 = 40 стоп;
«Романс» Козьмы Пруткова (пародия на «Черную шаль») – 5 таких строф: 5 × 4 × 2 = 40 стоп;
«Есть речи, значенье…» Лермонтова – 5 таких
