Они средь моей, средь зеленой красы Порскают, свой лов продолжая; Ко сбору ты, старый, прийти опоздал, Ждать некогда было боярам,
Ты песней награды себе не стяжал, Ничьих за нее не услышишь похвал, Трудился, убогий, ты даром!»;
на что певец отвечает:
«Я пел одинок, но тужить и роптать Мне, старому, было б грешно и нестать – Наград мое сердце не ждало! <…> Убогому петь не тяжелый был труд, А песня ему не в хвалу и не в суд, Зане он над нею не волен! <…> Я мнил: эти гусли для князя звучат, Но песня, по мере как пелась, Невидимо свой расширяла охват, И вольный лился без различия лад Для всех, кому слушать хотелось!»
– «Змей Тугарин»: на призыв пирующего князя Владимира порадовать его песней вперед выступает незнакомец татарского вида и поет длинную пророческую, – как понимают читатели Толстого, но не древние киевские застольцы, – песню о самодержавном, как бы ордынском, будущем Руси; Владимир то гневается, то смеется, богатыри требуют, чтобы татарин замолчал, потом пытаются убить его, но он оборачивается змеем Тугарином и уплывает по Днепру; Владимир же и его сотрапезники отмахиваются от его предсказаний: «Тьфу, гадина <…> Чего уж он в скаредной песни не нес»[189].
Во многом эти сюжеты Толстого восходят к влиятельному – и очень конному – пушкинскому:
– Князь Олег едет в поход (на верном коне), встречает кудесника, просит предсказать ему судьбу и обещает награду (любого коня); тот подчеркивает свою поэтическую независимость:
Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен, —
и предсказывает князю гибель от его коня; князь доверяется его слову, удаляет от себя своего коня, а пережив его, видит в этом опровержение пророчества:
Могучий Олег головою поник И думает: «Что же гаданье? Кудесник, ты лживый, безумный старик! Презреть бы твое предсказанье! Мой конь и доныне носил бы меня». И хочет увидеть он кости коня, —
и это неверие стоит ему жизни:
Из мертвой главы гробовая змия Шипя между тем выползала; Как черная лента, вкруг ног обвилась: И вскрикнул внезапно ужаленный князь («Песнь о вещем Олеге»).
Заметим, что
– в двух случаях недостаточное внимание к поэтическому слову приводит к гибели героя, но не поэта, а его монаршего слушателя: Канута; Олега;
– в одном случае никто не гибнет, но до какой-то степени страдают оба: слепой певец обойден вниманием, но гордится своим даром; князь не слышит его драгоценных слов, хотя и не считает это потерей;
– а в еще одном, хотя никто не гибнет, певца пытаются убить, а его мрачному пророчеству предстоит-таки сбыться (в историческом будущем).
3.5. В других вариантах архисюжета дело идет уже о смерти поэта и проблеме посмертной сохранности его слова.
В традиции горациевского «Памятника» разрабатывается мотив «частичной смерти»: Нет, весь я не умру – душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит. Но иногда обсуждается и риск полного забвения:
Я плахе обречен <… В > ы слушали стократ Стихи, летучих дум небрежные созданья <…> Молю, найдите их; невинной музы дани Сберите. Строгий свет, надменная молва Не будут ведать их <…> Я скоро весь умру. Но, тень мою любя, Храните рукопись, о други, для себя! Когда гроза пройдет, толпою суеверной Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный И, долго слушая, скажите: это он; Вот речь его. А я, забыв могильный сон, Взойду невидимо и сяду между вами… (Пушкин, «Андрей Шенье»);
Сальери. …я избран, чтоб его Остановить <…> Что пользы, если Моцарт будет жив И новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет; Оно падет опять, как он исчезнет <…> Что пользы в нем? Как некий херувим, Он несколько занес нам песен райских, Чтоб, возмутив бескрылое желанье В нас, чадах праха, после улететь! Так улетай же! чем скорей, тем лучше. Вот яд, последний дар моей Изоры… (Пушкин, «Моцарт и Сальери»);
Погиб поэт! <…> Пал, оклеветанный молвой <…> Восстал он против мнений света Один, как прежде… и убит! <…> Угас, как светоч, дивный гений <…> И он убит – и взят могилой, Как тот певец, <…> Сраженный, как и он, безжалостной рукой <…> Замолкли звуки чудных песен, Не раздаваться им опять: Приют певца угрюм и тесен, И на устах его печать (Лермонтов, «Смерть поэта»).
Приведу строки «Евгения Онегина», к которым отсылает Лермонтов:
«…А я, быть может, я гробницы Сойду в таинственную сень, И память юного поэта Поглотит медленная Лета, Забудет мир меня» <…> Онегин выстрелил… Пробили Часы урочные: поэт Роняет молча пистолет <…> И падает <…> Его уж нет. Младой певец Нашел безвременный конец! <…> Так! равнодушное забвенье За гробом ожидает нас. Врагов, друзей, любовниц глас Вдруг молкнет… —
а также два пародийных отклика на этот «пушкинский» топос: один – Козьмы Пруткова (в Ам2ЖМЖМ), нацеленный в основном на «Черную шаль», другой (в Я4 онегинской строфы) – современный Светлову:
…В соседней палате Кричит армянин. Кричит он и стонет, Красотку обняв <…> Вдруг слышно: пиф-паф!.. <…> А в небе лазурном Трепещет луна <…> В соседней палате Замолк армянин («Романс»; похититель пушкинской гречанки предстает обладателем умолкшего голоса!);
Одна в глуши лесов сосновых Старушка дряхлая жила, И другом дней своих суровых Имела серого козла. Козел, томим духовной жаждой, В дремучий лес ушел однажды; И растерзал его там волк. Козлиный глас навек умолк… (А. Финкель; Парнас: 25).
3.6. Что же происходит в «Гренаде»? Грубо говоря, и то, и другое, и третье.
С одной стороны, песенка хлопца фактически отвергается остальными бойцами (мы), которые держат в зубах, а потом играют другую, более им близкую. Может даже показаться, что свою песенку хлопец всего лишь негласно возит с собой (в II), а если и поет/твердит (в II, III), то как-то то ли про себя, то ли вполголоса – не пытаясь навязать ее коллективу. А когда он гибнет, песенка вообще замолкает у него на губах и он уносит ее с собой в иной мир (IX–XI), отряд же игнорирует его смерть, продолжая петь свое.
Это более или менее укладывается в мрачный сценарий «Смерти поэта» и «Моцарта и Сальери», но в целом ситуация сложнее. Наряду с массовым неприятием песенки, в «Гренаде» представлена и рецепция, как бы следующая компромиссному сценарию «Андрея Шенье» и дающая песне
