но торжествует в культурном пространстве: он, а вместе с ним и его автор, успешно наносят Гренаду на русскую поэтическую карту – причем в качестве своего сигнатурного текста; ср.:
Я научился Вам, блаженные слова: Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита;
Что, постепенно холодея, Все перепуталось, и сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея.
Получается что-то вроде Мандельштама для бедных – но явно получается!..
Финальное торжество рефрена о Гренаде иконически оркестровано соответствующим сдвигом рифмовки в последней строфе. Если все предыдущие строфы следовали схеме XaXaXbXb, то здесь схема более «густая»: XaBaBcBc, причем рифма В (ребята) к слову Гренада появляется уже во 2-й строке. Этот эффект отчасти подготовлен ассонансной (на ударное А) перекличкой в нечетных (= «рефренных») строфах окончания 5-й строки с окончанием 7-й (т. е. со словом Грена́да): озира́я / Грена́да (II), прия́тель / Грена́да (IV, VIII), слыха́ли / Грена́да (Х)[194]. А поскольку этот рефрен с самого начала строился как ассонансное двустрочие с окончаниями на ударное А (Грена́да моя́ / твоя́), то финальный аккорд звучит как долгожданное завершение всего этого гренадского «аканья».
Впрочем, едва ли не более сильным жестом увековечения «блаженного слова» Гренада остается его парадоксальная ампутация в конце строфы IX[195], имеющая параллели в модернистской/авангардной поэзии, вызвавшая подражания[196] и, возможно, восходящая к какому-то не установленному классическому образцу[197].
Литература
Бар-Селла – Бар-Селла З. Про Фому // Toronto Slavic Quarterly. 2012. № 42 (http://sites.utoronto.ca/tsq/42/index.shtml).
Безродный – Безродный М. 2009. Слух чарует полусловом (https://m-bezrodnyj.livejournal.com/284886.html).
Вахтель – Вахтель М. «Черная шаль» и ее метрический ореол // Русский стих: метрика, ритмика, рифма, строфика. М.: РГГУ, 1996. С. 61–80.
Гаспаров – Гаспаров М. Метр и смысл. М.: РГГУ, 1999.
Гашек – Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны / Пер. П. Богатырева. М.: Худож. лит., 1956.
Жолковский 2011 – Жолковский А. Очные ставки с властителем. Статьи о русской литературе. М.: РГГУ, 2011.
Жолковский 2024 – Жолковский А. О геноме «Змея Тугарина» А. К. Толстого // Жолковский А. К. Как это сделано: Темы, приемы, лабиринты сцеплений. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 36–51.
Игин – Игин И. О людях, которых я рисовал. М.: Сов. Россия, 1966.
Клаузевиц – Клаузевиц К. фон. Принципы ведения войны / Пер. с англ. Л. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2009.
Краткий курс – Краткий курс. История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). М.: Госполитиздат, 1938.
Ман – Ман П. де. Аллегории чтения. Фигуральный язык Руссо, Ницше, Рильке и Пруста / Пер. и комм. С. Никитина. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999.
Михайлик – Михайлик Е. «Гренада» Михаила Светлова: откуда у хлопца испанская грусть? // Новое литературное обозрение. № 75. 2005. С. 245–257.
Москва–1926 – Вся Москва на 1926 год: Адресная и справочная книга. М.: Изд-во М. К. Х., 1926.
Неклюдов – Неклюдов C. Тело Москвы: К вопросу об образе «женщины-города» в русской литературе // Тело в русской культуре / Сост. Г. Кабакова, Ф. Конт. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 361–385.
Парнас – Парнас дыбом: Про козлов, собак и веверлеев: Пародии. Харьков: Космос, 1925.
Паустовский – Паустовский К. «Мопассанов я вам гарантирую» // Паустовский К. Время больших ожиданий: Рассказы, дневники, письма. Одесса: ПЛАСКЕ, 2012. С. 197–211.
Погорельская – Погорельская Е. (сост.) Комментарии // Бабель И. Рассказы. СПб.: Вита Нова, 2014. С. 535–599.
Ронен – Ронен О. Лексические и ритмико-синтаксические повторения и «неконтролируемый подтекст» // Известия РАН. СЛЯ. Т. 56. 1997. № 3. С. 40–41.
Светлов – Светлов M. М. Беседует поэт: Статьи, воспоминания, заметки. М.: Сов. писатель, 1968.
Словарь – Словарь языка русской поэзии ХX века. Т. II. Г-Ж / Отв. ред. В. Григорьев, Л. Шестакова. М.: Языки славянской культуры, 2003.
Суховей – Суховей Д. Книга Генриха Сапгира «Дети в саду» как поворотный момент в истории поэтики полуслова // Полилог: электронный научный журнал. 2009. № 2. С. 36–46.
13. Подмосковные пятисложники Матусовского
и традиция метра[198]
1
Недавно речь почему-то зашла о знаменитой в свое время песне «Подмосковные вечера» В. П. Соловьева-Седого на стихи М. Л. Матусовского:
Не слышны в саду даже шорохи,
Все здесь замерло до утра.
Если б знали вы, как мне дороги
Подмосковные вечера.
Речка движется и не движется,
Вся из лунного серебра.
Песня слышится и не слышится
В эти тихие вечера.
Что ж ты, милая, смотришь искоса,
Низко голову наклоня?
Трудно высказать и не высказать
Все, что на сердце у меня.
А рассвет уже все заметнее…
Так, пожалуйста, будь добра,
Не забудь и ты эти летние
Подмосковные вечера!
В конце 50-х это был абсолютный хит, и мы с Ю. К. Щегловым, живя по-походному в палатке и с лодкой на диком бреге Пестовского водохранилища, вынуждены были слышать ее не раз и не два каждый вечер. Она доносилась – к счастью, издалека, так что в зависимости от направления ветра то слышалась, а то и не слышалась, – с противоположного, цивилизованного берега, где располагался Дом творчества ВТО. Юные интеллектуалы, мы воспринимали ее как презренную попсу, но задним числом приходится признать, что она имела, во всяком случае у меня (Юры давно нет на свете), полный успех: вот уже шесть десятков лет, как эти подмосковные шорохи не выходят из головы.
Нас, конечно, забавляла строчка Так, пожалуйста, будь добра, – ладно, клише, но и клише-то совершенно из другой оперы: в таком тоне обращаются не к милой, а к нерадивому исполнителю служебных или домашних обязанностей. Но наше отношение к песне было не столько пренебрежительным, сколько академически заинтересованным. Мы упражнялись в оттачивании на ней новейших методов структурного анализа текста, согласно которым в строчке Трудно высказать и не высказать обнаруживалась интригующая многозначность: (1) 'трудно как высказать, так и не высказать'; (2) 'трудно высказать так, чтобы одновременно и не высказать'; и (3) 'высказать трудно, да, пожалуй, и невозможно'. Имелось в виду, скорее всего, последнее, но аура неоднозначности конгениально окутывала строчку, как раз посвященную излюбленной поэтами – Жуковским, Тютчевым, далее везде (вплоть до Исаковского: В каждой строчке только точки, Догадайся, мол, сама) – проблематике 'невыразимости'. Не поручусь, что эта автометаописательная иконика была выявлена нами уже тогда, однако не отметить ее с ретроспективного птичьего полета я не в силах.
Так или иначе, песня запомнилась. Но когда сейчас я попробовал мысленно восстановить ее текст, в памяти всплыло не все. Два места не давались: последняя строка второго куплета и начальная четвертого, и за разгадками пришлось обратиться в интернет. Удивили обе, но по-разному.
Во II куплете нужно было что-то рифмующееся с …серебра, однако ленивый повтор заглавного слова (…вечера) не приходил мне в голову. Он еще имел бы смысл, если бы так завершались все куплеты, но ведь III кончается иначе (…меня).
