молчание — лучший способ заставить человека выдать больше, чем он хотел бы. Но с ней этот номер часто не проходит. Она умеет молчать назло. И сегодня явно из таких дней.
В зеркале заднего вида отражаются только её волосы и профиль — спокойный на первый взгляд, но я слишком хорошо научился замечать, когда она играет в ледяную безразличность. Челюсть чуть напряжена. Губы сжаты. Плечи не опущены.
До клиники Астахова остаётся меньше десяти минут, когда она наконец шевелится. Медленно, будто решалась на это весь путь. Поворачивает голову, изучает меня так, словно ищет трещины под поверхностью. И потом спрашивает:
— Вадим… ты когда-нибудь думал… кем-то другим быть? Ну, не охранником.
Я бросил на неё короткий взгляд, вернул глаза на дорогу.
— А кто тебе сказал, что я только охранник?
— Ну, а кем ещё? — приподняла бровь, чуть разворачиваясь ко мне. — Бариста в кофейне? Учитель йоги?
Я усмехнулся.
— Представь себе, я мог бы быть кем угодно. Но в этой жизни я выбрал то, что умею лучше всего.
— И что это? — прищурилась она.
— Следить, защищать… иногда ломать челюсти. — Я пожал плечами. — А ты? Чем бы хотела заниматься, если бы могла выбирать?
Она отвернулась к окну, но уголок губ дрогнул.
— Не знаю… Может, художницей. Или… фотографом. Путешествовать, ловить моменты, а не сидеть в четырёх стенах.
— М-м, — протянул я, — то есть, бегать по миру с камерой, пока я за тобой таскаюсь и проверяю, чтобы тебя где-нибудь не продали в рабство.
Она фыркнула, едва не подавив смешок.
— Представила тебя с фотоаппаратом. В шортах. И панамке.
Я приподнял бровь, позволяя себе кривую усмешку.
— Панамка тебе пойдёт, Лазарева. Особенно, если я буду держать тебя за шкирку, чтобы ты в очередную историю не вляпалась.
Она хихикнула, пытаясь скрыть это ладонью, но я всё равно заметил.
Она всё ещё посмеивалась себе под нос, глядя в окно. Пальцы барабанили по колену в такт музыке, которой не было, и в этот момент она выглядела моложе — не той дерзкой, колючей Лазаревой, а почти… обычной.
Но километры таяли, и впереди уже виднелась серая громада здания, стекло и бетон, будто нарочно холодные.
— Мы приехали? — спросила она, голос уже стал ровнее.
— Почти, — ответил я, сворачивая к боковой парковке.
Она выпрямилась, разглядывая фасад, и я заметил, как в её взгляде мелькнула тень.
— Ненавижу больницы. И всё, что на них похоже.
— Это не больница, — сказал я, заглушая двигатель. — Здесь не режут и не зашивают.
— А что делают? — её глаза снова нашли мои.
— Лезут в голову, — ответил я без тени улыбки. — И вытаскивают наружу то, что ты обычно прячешь.
Она замерла, а потом фыркнула, но уже без прежней легкости.
— Тогда пусть готовятся. Моё «наружу» им в кошмарах приснится.
— Лазарева… — я чуть наклонился ближе, держась её взгляда. — Ты только не забудь, что здесь я всё равно рядом.
Её губы дёрнулись — не в улыбке, скорее в признании факта. Она коротко кивнула, будто это давало ей чуть больше воздуха.
Мы вышли из машины. Холодный ветер срезал остатки её смеха, оставив только тишину и ожидание.
Мы входим, и меня встречает запах антисептика и чего-то мятного, слишком чистого, чтобы быть настоящим.
За стойкой сидит женщина лет тридцати, в белоснежном халате, с аккуратным пучком и бирюзовыми ногтями, которые чересчур контрастируют с её холодной улыбкой.
— Вы к кому? — её голос ровный, почти механический, как у тех, кто привык говорить одно и то же по сто раз в день.
— К доктору Астахову, — отвечаю я, не сбавляя шага.
Она опускает взгляд в монитор, пальцы быстро пробегают по клавиатуре.
— А, да. Вам не нужно ничего заполнять, — бросает она без лишней теплоты. — Всё уже сделано за вас.
Потом поднимает глаза и смотрит прямо на Еву.
— Прошу, пройдёмте.
— А он? — Ева кивает на меня, и в её тоне явный намёк: я без него никуда.
— Он остаётся здесь, — спокойно отрезает медсестра. — Доктор принимает только один на один.
Я чувствую, как её плечо чуть напрягается, но руку она не двигает. Секунду она просто стоит, будто проверяет, что я скажу.
— Иди, — произношу я низко, так, чтобы слышала только она. — Я подожду.
Она бросает на меня быстрый взгляд — колючий, недовольный, но всё же отрывается и идёт за медсестрой. Её каблуки отбивают чёткий ритм по плитке коридора, пока звук не растворяется за дверью.
Я сажусь в одно из жёстких кресел у стены.
Часы на стене — белый циферблат, чёрные стрелки. Они тикают громко, слишком громко для тихого холла.
Проходит полчаса. Я успеваю проверить телефон, пролистать пару рабочих писем, вернуться к часам.
Пусто.
Час. Медсестра в третий раз проходит мимо, мельком бросив на меня взгляд, будто проверяет, всё ли со мной в порядке.
Всё — кроме того, что внутри уже начинает закипать.
Час тридцать. И в этот момент дверь кабинета наконец открывается.
Ева выходит — нет, не просто выходит. Выбегает.
Щёки покрасневшие, глаза блестят, тушь чуть размазана. Она пытается идти быстро, но плечи опущены, будто на них навалили груз, который она не в силах нести.
Я поднимаюсь на ноги сразу.
— Ева, — подхожу ближе, перехватываю её за руку. — Что случилось?
Она мотает головой, вырываясь, но не отвечает. Губы дрожат так, что ясно: если она скажет хоть слово, слёзы прорвутся сильнее.
— Эй, — я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но она отворачивается. — Он что-то сказал тебе? Он тебя тронул?
— Нет, — выдыхает она хрипло, и это «нет» звучит так, что верить ему не хочется. — Просто… отвези меня отсюда.
Я медленно, очень медленно отпускаю её руку.
— Подожди здесь.
— Вадим, не… — начинает она, но я уже разворачиваюсь и иду к двери кабинета.
Дверь кабинета распахивается под моим плечом.
Доктор Астахов даже не успевает подняться. Сидит за столом в своём идеально выглаженном костюме, с этой мерзкой, ничего не выражающей миной.
— Вы… — начинает он, но я перехватываю.
— Я тот, кто не позволит вам вытирать об неё ноги, — бросаю, заходя так близко, что между нами остаётся меньше метра.
— Вы сейчас переходите границы… — его голос холодный, как будто он всё ещё считает себя хозяином положения.
— Границы, доктор, вы перешли, когда довели её до слёз, — я наклоняюсь чуть вперёд, опираясь ладонями на стол. — И знаете, кем вы мне сейчас кажетесь? Жалким, самодовольным уродом, который прячется за дипломами и умными словами, чтобы ковыряться в чужих ранах.
Он дёргается, но ничего не отвечает.
— Запомните, — мой голос падает до почти шёпота. — Ещё раз
