увижу, что она выходит отсюда в таком состоянии — и я приду сюда не разговаривать.
Я разворачиваюсь, толкаю дверь так, что она гулко бьётся о стену, и выхожу в коридор.
Ева стоит, всё так же прижав руки к груди. Глаза покраснели, но теперь в них появляется что-то ещё — смесь удивления и… опасного интереса.
— Ты ненормальный, — выдыхает она.
— Возможно, — отвечаю, беря её за локоть. — Но я хотя бы не урод.
Мы выходим на улицу. Воздух холодный, свежий, и это хоть немного остужает то, что всё ещё кипит внутри.
Я открываю перед ней дверцу машины. Она садится молча, скрестив руки на груди, и смотрит в окно, будто там есть что-то интереснее, чем я.
Я обхожу капот, сажусь за руль и запускаю двигатель.
— Куда мы едем? — спрашивает она, всё ещё не глядя на меня.
— Я тебя отвезу в одно место, — говорю спокойно, переключая передачу.
— Домой? — в голосе слышна усталость, смешанная с колючей надеждой.
— Нет, — угол моих губ чуть дёргается. — Там лучшее мороженое в Москве.
Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня так, будто я только что предложил ограбить банк.
— Ты серьёзно? После… этого?
— Серьёзно, — подтверждаю. — Потому что если я сейчас отвезу тебя домой, ты закроешься в своей комнате, и я ещё неделю буду слышать, как ты швыряешься в стены своим настроением.
Ева прикусывает губу, явно сдерживая улыбку, и качает головой.
— Ты странный, Вадим.
— А ты только что это заметила? — отвечаю сухо, но краем глаза ловлю, как она едва заметно хихикнула.
Кафе маленькое, с витринами, за которыми выстроились десятки аккуратных горок мороженого всех цветов. Ваниль, фисташка, тёмный шоколад, ягоды, карамель… запах сладости окутывает сразу, как только мы заходим.
Я выбираю столик в углу — так, чтобы никто не мог подслушать или отвлечь.
Ева садится напротив, сбрасывает пальто на спинку стула, и тёмные волосы чуть рассыпаются по плечам.
— Ну, что будешь? — спрашиваю, просматривая меню.
— Всё, — отвечает она, не поднимая глаз.
— Всё? — я поднимаю бровь. — Думаешь, я готов тратить на тебя целое состояние из-за одного визита в клинику?
— Думаю, ты обязан, — она наконец смотрит на меня, и в этом взгляде уже не столько грусть, сколько вызов. — За моральный ущерб.
— За моральный ущерб тебе полагается шоколадное, — сухо отрезаю, но официанту всё-таки заказываю ей три вида — ваниль, карамель и фисташку. Себе — чёрный кофе.
Когда приносят заказ, она тянется за ложкой так, будто впервые в жизни ест сладкое. Маленький кусочек исчезает, и её губы чуть приоткрываются, чтобы поймать вкус.
Я отвожу взгляд, но внутри всё равно вспыхивает что-то ненужное.
— Ты всегда ешь так, будто хочешь свести кого-то с ума? — спрашиваю, не удержавшись.
— А тебя это сводит? — она делает вид, что это обычный вопрос, но я вижу, как у неё в глазах мелькает дерзкая искорка.
— Меня это раздражает, — говорю ровно. — Но, возможно, именно поэтому я всё ещё здесь.
Она смеётся. Честно, легко. И этот смех делает её красивее, чем всё мороженое в этом чёртовом кафе.
— Осторожнее, Лазарева, — предупреждаю я, откидываясь на спинку стула. — Я могу привыкнуть к тому, что ты не только колешься, но и смеёшься.
Она ковыряет мороженое, делает ещё один маленький, чертовски медленный глоток, и я ловлю себя на том, что снова смотрю. Не просто смотрю — рассматриваю.
Чёрт.
В ней есть это… умение быть кем угодно.
Сегодня — колючая, язвительная, готовая разорвать зубами.
А сейчас — просто девушка, которая сидит напротив меня с размазанным шоколадом на губах и смеётся, будто у нас нет за спиной ни вечеров, ни крови, ни опасностей.
И именно это меня бесит.
Потому что я вижу, что за её щитом есть нормальная, живая Ева.
Та, к которой можно было бы привыкнуть.
Та, которую я бы, возможно, даже смог пустить ближе.
И именно поэтому я хочу держаться от неё подальше.
Но, чёрт возьми, я уже почти не держусь.
В голове всё ещё горит воспоминание о том поцелуе на вечере.
Горячем, злой, рваном — таком, который до сих пор чувствуется на губах.
Я знаю, что должен был забыть его. Отрезать, как ржавый нож.
Но вместо этого каждое её движение заставляет меня представлять, как я перетаскиваю её через этот чёртов стол, задираю платье и делаю с ней всё то, что давно вертится в голове.
Сексуальная. Маленькая. Сука.
Она понятия не имеет, насколько близко я к тому, чтобы перестать играть в приличного.
Глава 12. Вадим
Это было обычное утро.
Хотя, если честно, с этой девчонкой ничего обычного не бывает.
Шесть утра.
И, как ни странно, Лазарева теперь поднимается сама. Без криков, без истерик. Вытаскивает своё избалованное тело из кровати и выходит со мной на пробежку.
Я смотрю, как она бежит рядом — волосы растрёпанные, дыхание сбивчивое, губы приоткрыты. Она злится, но не сдаётся. И это бесит ещё больше. Потому что я хочу видеть её слабой. Я хочу, чтобы она ломалась, а она упорно держится, даже когда ненавидит каждую секунду.
И в такие моменты я ловлю себя на мысли, что если бы это было не работа…
Чёрт. Даже думать об этом нельзя.
— Морозов, — голос Виктора выдёргивает меня из мыслей.
Он выходит во двор, подтянутый, собранный, как всегда. Смотрит прямо, без лишних слов.
— Я уезжаю в командировку. На три дня.
— Понял, — отвечаю я, коротко кивнув.
— Ты ни на шаг от Евы, — его тон становится стальным. — Я её уже предупредил, что уеду. Так что ты за главного.
Он смотрит на меня так, будто знает — я справлюсь. Но за этим взглядом всегда есть холодное предупреждение: «не облажайся».
И я его понимаю.
Я снова киваю.
— Она не сделает и шага без меня.
Виктор молчит пару секунд, потом уходит.
А я остаюсь стоять, глядя, как Ева, хмурясь, делает растяжку после пробежки.
И знаю: эти три дня будут адом.
Потому что теперь она только моя.
Виктор уехал.
Его машина скрылась за воротами, и во дворе повисла тишина.
Для Евы это просто очередная свобода от отцовского контроля.
Для меня — возможность.
Три часа.
Я поднимаюсь в свою комнату. Дверь за спиной щёлкает, и тишина снова становится моей.
Телефон уже в руках.
Илья берёт с первого гудка.
— Долго ты, — бурчит он. — Я уж думал, у тебя романтика с принцессой, а не работа.
— Закрой рот, — рычу я, опираясь на стол. — Виктор уехал в командировку. Три дня. И
