которого идёт жар, сильнее, чем от душа.
Вода всё ещё стекает с нас, капли падают на пол, оставляя за нами след, как после преступления, которое мы вот-вот совершим.
Он проходит в мою комнату, даже не глядя на дверь, и швыряет меня на кровать так, что матрас пружинит подо мной.
Я успеваю вдохнуть, но он уже отходит к двери, медленно, с тем самым взглядом, от которого у меня подкашиваются ноги, даже когда я лежу.
Щелчок замка.
Глухой, окончательный.
И я понимаю, что в этот момент всё, что было до, уже не имеет значения.
Он оборачивается — капли с его плеч и груди падают на пол, волосы тёмными прядями липнут к вискам.
Ни одного слова. Только тишина, в которой слышно, как у меня бешено колотится сердце.
Он подходит ко мне медленно, так, будто растягивает моё ожидание намеренно, и с каждой его каплей на полу у меня сжимается живот.
Колени сами разъезжаются, когда он встаёт у края кровати. Его ладони ложатся мне на щиколотки, тёплые и тяжёлые, и он тянет меня к себе, пока я не оказываюсь прямо под ним.
Его член… божечки его член… Он большой. Настолько, что внутри всё сжимается — от желания и страха одновременно. Это не то, к чему можно быть готовой. Не то, что можно забыть.
Он ловит мой взгляд, будто чувствует, куда я смотрю. И усмехается — не нагло, а хищно. Без намёка на стеснение.
— Смотри, Ева, — шепчет. — Ты сама этого хотела.
Он берёт себя в руку, медленно проводит ладонью от основания до головки, будто дразнит не только меня — но и себя. Я кусаю губу, дыхание сбивается.
— Плохо себе представляешь, во что вляпалась, — добавляет он. — Я держал себя слишком долго. И не собираюсь быть нежным.
Я не отрываю глаз. Проклятая дрожь прокатывается по позвоночнику, и я понимаю — назад пути нет. И, чёрт возьми, я этого не хочу.
Он наклоняется. Проводит рукой по моему бедру — от колена вверх, выше, между ног. Его пальцы — грубые, уверенные — раздвигают меня так, будто я его собственность. Изучает. Чувствует.
— Чёрт, — выдыхает. — Ты уже готова. Горячая. Вся — для меня.
Я подаюсь вперёд. Хватаю его за плечи. Вцепляюсь ногтями в кожу.
Он рычит. В прямом смысле. Не громко, но это нечто первобытное.
Он нависает надо мной, прижимая запястья к подушке, дыхание тяжёлое, грудь ходит ходуном.
— Расставь ноги, — выдыхает. — Полностью.
Я слушаюсь. Он скользит внутрь — глубоко, до конца.
Всё сжимается. Взрывается. Я выдыхаю его имя — хрипло, неосознанно, будто молитву.
Он замирает на секунду, вцепляется в простыню у моей головы и шепчет:
— Блядь, какая же ты узкая.
Я захлёбываюсь воздухом, пальцы вцепляются в его спину, ногти оставляют красные полосы. Всё внутри будто плавится, как будто я больше не управляю телом, не понимаю, где кончаюсь я — и начинается он.
— Ты вся… — его голос низкий, сорванный, — будто создана для этого.
Он двигается. Ритм медленный, мучительный. Я не выдерживаю и выгибаюсь под ним.
— Вадим… — хриплю.
Он ловит мой взгляд, прижимает лоб к моему, дышит со мной в унисон.
— Посмотри на меня, — приказывает. — Не отворачивайся.
Я срываюсь на стон, не в силах держать внутри то, что поднимается волной — горячей, необратимой. Он всё глубже, всё быстрее, и каждый толчок будто стирает границы между болью и наслаждением. Между телом и разумом. Между «можно» и «уже слишком поздно».
— Ева, — выдыхает он, как предупреждение, как молитву.
Я хватаюсь за него — за плечи, за волосы, за реальность, которую теряю в этом бешеном ритме. Он двигается, не сводя с меня взгляда, будто пишет на моей коже что-то, что уже не сотрётся.
— Чёрт… — он шепчет, глухо. — Ты…
Он не договаривает. Только сжимает сильнее, двигается быстрее. И я понимаю — он тоже на пределе.
Моя спина выгибается. Внутри всё сжимается, натягивается до грани, и…
— Вадим, — шепчу. — Я… не могу…
— Можешь. — Он почти рычит. — Со мной можешь всё.
И в следующую секунду я теряю себя.
Оргазм взрывается изнутри, будто ломает каждую клетку. Я стону, срываясь в крик, не стесняясь, не думая, просто отдаваясь ощущению. Вадим ловит меня, держит крепче, прижимает, будто не отпустит даже тогда, когда всё закончится.
Он приходит в следующее мгновение. Резко. С глухим выдохом у самого уха. Тело его напрягается, и я чувствую, как волна прокатывается сквозь него.
Мы остаёмся сплетёнными. Горячими. Без остатка.
В его дыхании — тяжесть, в моей груди — тишина после шторма.
Я лежу, ещё чувствуя, как сердце бьётся в висках, как кожа пульсирует там, где его руки держали меня так, будто я — единственное, что он собирался удержать в этой жизни. Воздуха мало, мысли спутаны.
— Боже… — выдыхаю, и голос предательски дрожит. — Что мы сделали?
Мой взгляд цепляется за его лицо, такое близкое, слишком близкое. — Если отец узнает… он нас убьёт.
И тут меня накрывает другая мысль — холодная, как лёд. — Камеры. Они же видели, что я пошла в твою комнату.
Вадим даже не моргнул. Только чуть прищурился, и в глазах блеснул тот опасный огонь, от которого у меня внутри снова становится жарко.
— Не беспокойся за камеры, Лазарева. — Его голос низкий, уверенный, будто вопрос уже решён. — А вот за то, что было между нами…
Он наклоняется ближе, так, что я чувствую тепло его дыхания у губ.
— Решает одно. Теперь ты — моя.
Его слова падают на меня, как цепь.
Теперь ты моя.
Я смотрю на него, и внутри всё рвётся на части. Часть меня хочет ударить его, крикнуть, что он не имеет права так говорить. Другая — готова согнуться под этим весом, потому что от него невозможно уйти.
— Ты думаешь, можешь просто… сказать это, и всё? — мой голос звучит тише, чем я хочу. Слишком тише.
— Я не думаю, — он отвечает слишком спокойно. — Я знаю.
Его взгляд цепляется за моё лицо, скользит ниже, туда, где на коже ещё горят следы его рук. Я машинально подтягиваю простыню, как будто это может вернуть контроль, который я давно потеряла.
— Если отец узнает… — начинаю я, но он перебивает:
— Он не узнает. Не потому что ты спрячешься. А потому что я этого не допущу.
Я не знаю, почему эти слова звучат не как защита, а как приговор.
Он встаёт с кровати, двигаясь спокойно, словно у нас впереди вечность. И всё же в каждом его движении —
