опираясь ладонью о стойку, навис над ней так, что она вся втянулась в кресло. Его тень накрыла её с головой.
— Я не про правила спрашиваю. Я спросил — куда он пошёл?
У неё дрогнули губы, но она упрямо повторила:
— Простите, но я…
— Так, всё! — не выдержала я. Я буквально выдернула из сумочки купюры, хрустнула ими перед её лицом и швырнула на стойку. — Давай не будем ломать комедию. Называй номер.
Девушка глянула на деньги, потом на меня, потом на Вадима. Он стоял молча, но взглядом прожигал её насквозь. И я видела — она сломалась.
Она медленно протянула руку, накрыла купюры и сдвинула их в сторону. Потом наклонилась чуть ближе и почти шёпотом:
— Четыреста девятый.
У меня сердце бухнуло в грудь. Морозов чуть кивнул. Но этого ему было мало.
— Ключ, — бросил он.
Она тут же замотала головой:
— Нет, ключ точно не могу.
Морозов не отступал. Его голос был жёстким, хриплым, без единой эмоции:
— Ну давай. Ты даёшь мне ключ — и через десять минут он у тебя обратно. Никто не узнает.
Она замотала головой, пальцы сжали край стойки до белизны:
— Нет… я не могу. Меня и так уволят, если узнают, что я вообще сказала номер. Я…
Вадим молча достал кошелёк. Даже не торопясь. Просто раскрыл, достал несколько купюр — не мелочь, от которой закружится голова любому администратору такого отеля. Положил на стойку перед ней.
Её взгляд дрогнул. Она оглянулась по сторонам — лифт закрыт, гости заняты собой, охрана далеко. Секунда сомнений.
— Десять минут, — прошептала она, скользнув ладонью по деньгам и так же быстро протянула ему карту. — Это большой люкс.
— Десять минут, Лазарева, — пробурчал он, глядя прямо на лифт. — Этого хватит, чтобы узнать, чем, блядь, твой отец занимается в люксе за миллион.
Мы вошли тихо, будто врывались не в номер отеля, а на территорию врага. Дверь захлопнулась за спиной, ковёр мгновенно поглотил звук шагов. Просторный люкс — огромный, с гостиной, несколькими спальнями, окна в пол, дорогая мебель, будто из журнала.
Я уже хотела спросить у Морозова «и что дальше», как вдруг — звук.
Смех. Женский. Знакомый.
Я застыла. Сердце в горле.
Шагнула медленно, осторожно, заглянула за угол.
И меня будто ударило током.
Кира.
Полностью голая. Она сидела сверху на нём, на моём отце. Волосы растрёпаны, глаза блестят, губы в улыбке.
Отец откинулся на спинку дивана, руки лениво держали её бёдра. Лицо… Господи. Я никогда его таким не видела. Довольный, расслабленный, будто мир принадлежал ему и эта сцена — самое естественное, что может быть.
Её смех резал, как нож. Звонкий, довольный, предательский.
Я стояла за стеной, не дышала, но каждая секунда превращалась в пытку.
Отец лениво скользнул ладонью по её груди, сжал, и она выгнулась, запрокидывая голову.
— Виктор… — протянула она, а он наклонился ближе, прошептал что-то прямо ей на ухо. Я не слышала слов, но видела её реакцию — очередной, мерзкий, звонкий смех.
Эта тварь.
Та, кого я считала подругой. Та, кому доверяла секреты, кто ходил со мной по магазинам, делал селфи, обнимал за плечи.
А она сейчас сидит на моём отце, крутит задницей и смеётся, будто всё это её мир.
И вдруг её голос.
Я сначала не поверила, что она вообще осмелится.
— Ну, как там Ева? — спросила она лениво, почти зевая.
Отец нахмурился, махнул рукой:
— Я не хочу о ней говорить.
— Она наверное опять с этим охранником шляется.
Отец нахмурился, махнул рукой:
— И что? Пусть будет с этим охранником. Так она хотя бы спокойнее стала.
Кира лениво хихикнула, скользнув пальцами по его груди:
— Всё равно смешно, Виктор… твоя дочка и её «надзиратель».
Он наклонился ближе, его голос стал низким, отрезающим:
— Забудь о них. Сейчас есть вещи поважнее.
Я вцепилась в косяк так сильно, что ногти скребли дерево до боли. Грудь сжалась, воздух пропал. Слёзы сами выступили, но вместе с ними поднялась ярость. Настоящая, звериная.
Я хотела ворваться туда. Разорвать её. Вцепиться в волосы, в лицо, вгрызться зубами. А потом — в него. Чтобы он знал, что за каждое это слово ему придётся платить.
Но рядом был Вадим. Его рука вонзилась в моё плечо, прижимая к стене. Я чувствовала его силу, его дыхание у виска.
— Не. Сейчас. — прошипел он тихо, но так, что внутри взорвалось ещё сильнее.
Отец вдруг резко подался вперёд, и Кира, хихикая, скатилась с его колен прямо на диван.
— Хватит игры, Кирочка, — его голос был низким, уверенным, с тем холодом, от которого у меня всегда по спине бегали мурашки.
Он встал, начал стягивать ремень, расстёгивать брюки.
— Сейчас будет жёстко. Настоящий трах.
Кира захохотала, запрокинув голову.
— Я только этого и ждала, Виктор…
Я вжалась в стену, руки дрожали. Желудок выворачивало. Ненависть давила на грудь так, что я едва не задыхалась. Видеть его таким. Видеть её… Эту суку. Эту тварь.
Я больше не могла. Ни секунды.
Вадим заметил, как моё тело напряглось до предела, и, не отрывая глаз от сцены, чуть дёрнул меня за руку.
— Пошли, — процедил он сквозь зубы.
Мы двигались так же тихо, как вошли. Дверь за спиной закрылась мягко, будто нас там никогда и не было. Но внутри меня уже не осталось тишины — только гул, бешеный, разрывающий изнутри.
В холле я едва удержалась, чтобы не закричать. Я чувствовала, как мир перевернулся. Как что-то во мне окончательно сломалось.
Я шла по холлу, как во сне.
Даже не почувствовала, как Вадим выдернул у меня из пальцев карту от номера и швырнул её администраторше. Она что-то спросила — голос тонкий, вкрадчивый:
— Всё в порядке?
Но я даже головы не повернула. Слова не доходили. Я слышала только звон в ушах, видела только красное перед глазами.
Я не помнила, как мы вышли на улицу. Как спустились в гараж, как сели в машину. Морозов вёл, а я смотрела в окно, но там не было ни города, ни дорог. Только пустота.
Может, прошло десять минут. Может, час. Но вот — дом. Знакомый фасад. Ворота. Коридор. И тут меня прорвало.
Я захлопнула за собой дверь, сделала пару шагов по холлу и просто рухнула на пол. Слёзы хлынули, безжалостные, горячие. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Громко. Судорожно. По-настоящему.
— Все меня предали, — слова вырывались из меня рывками, как будто кто-то с силой выталкивал их наружу. — Все мне врали. Всю мою жизнь!
— Ева, смотри на меня! — его голос
