библиотеку. — Здесь мы думаем. Здесь мы принимаем решения.
Я замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
Савелий усмехнулся и, проходя мимо, провёл пальцами по спинке кресла с ремнями.
— А ещё… здесь весело.
Я заставила себя сделать вдох, выпрямила плечи. Улыбнулась, как могла.
— Красиво… — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Фёдор обернулся ко мне. Его взгляд был внимательным, изучающим.
— Ты странная, Ева. Девушка твоего возраста должна бояться таких мест. А ты…
Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание у щеки.
— Ты будто ждала этого.
Я подняла глаза на Фёдора и позволила себе улыбнуться. Пусть дрожь разрывала изнутри — снаружи я выглядела так, будто играю сама.
— Да, я ждала этого, — сказала я, тихо, но уверенно. — Я хочу быть настоящей. Кем-то нужной. И думаю… я нужна вам.
Я почувствовала, как позади Савелий замер, а потом его смех проскользнул по моей коже.
— Очень нужна, — протянул он. — Так нужна, что ты даже не понимаешь. Ты… — он сделал шаг ближе, и его глаза блеснули, — ты так похожа на неё.
Холод прошёлся по позвоночнику. Настя. Мама. Я знала, о ком он. И всё равно сжала губы в улыбку, будто слова его были комплиментом.
Фёдор прищурился, как хирург, который вскрывает скальпелем и смотрит, что внутри.
— А что насчёт Вадима? — его голос был мягким, но ударным. — Ты же трахалась с ним.
Я чуть наклонила голову, будто мне неловко.
— Это был просто трах. Ничего больше. Тем более… — я позволила голосу дрогнуть, и тут же прикрыла губы рукой, как будто выдала секрет, — я узнала, что он рядом со мной только потому, что хочет накопать на отца. Про своего брата… Сашу Семёнова.
Я видела, как их глаза встретились. У Фёдора — хищный блеск. У Савелия — дикий, звериный огонь. И в следующий миг они расхохотались.
Смех был резкий, хриплый, страшный. Как будто они смеялись не надо мной, а прямо мне в лицо. Как будто знали, что я сама привела себя в клетку и ещё благодарна за это.
Фёдор налил вино. Движения спокойные, как будто разговор о предательстве и сексе с врагами был для него обычной будничной темой. Он протянул бокал мне, другой — Савелию.
— За правду, — произнёс он, и они чокнулись, словно высмеивали меня заодно.
Я сделала вид, что отпила, хотя в горле стоял ком.
— Вадим… — начал Фёдор, устроившись в кресле. — Этот щенок играет в охотника. Думает, что сможет нас обмануть.
Савелий откинулся на спинку и усмехнулся, проведя языком по зубам.
— Ага. Лезет туда, куда его нос не звали. Всё ради брата. Саши… Семёнова.
Я едва удержала лицо от слишком резкой реакции. Сердце подпрыгнуло в груди, но я улыбнулась, прикусив губу.
— Он и правда верит, что сможет найти про него что-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, будто меня это забавляет. — Как будто Саша вообще стоит таких усилий.
Фёдор вскинул бровь.
— Ты знаешь, что он был ничтожество?
— Да, — вставил Савелий, глухо смеясь. — Обычный пёс на цепи. И всё равно думал, что может укусить хозяина.
— И что с ним случилось? — я постаралась спросить между делом, как будто вопрос был риторическим. Но внутри меня всё сжалось.
Фёдор сделал глоток вина и медленно ответил:
— С ним случилось то, что случается со всеми, кто играет против нас.
— Мы сделали из него урок, — добавил Савелий. Его глаза вспыхнули мерзким удовольствием. — Чтобы остальные видели и понимали: никто не тронет наше
Я чуть подалась вперёд, будто меня и правда зацепили их слова. Сделала глаза шире, изобразила искреннее любопытство.
— Урок? — я склонила голову, позволив пряди волос соскользнуть на лицо. — Что это значит?
Савелий довольно прищурился, будто ему нравилось, что я сама спрашиваю.
— Это значит, что он был выставлен. Мы не просто убрали его. Мы сделали так, чтобы каждый, кто когда-либо подумал бы о предательстве, видел: даже если ты работаешь внутри дома, даже если дышишь с ними одним воздухом — конец у тебя будет одинаковый.
Фёдор кивнул, его лицо оставалось спокойным, почти равнодушным.
— Мы не убиваем сразу. Мы ломаем, уничтожаем, а потом оставляем гнить.
— А Саша… — Савелий усмехнулся и сделал глоток вина, — этот пес слишком верил, что умный. Подсунул документы, думал, что сможет уйти чистым. А вышло, что он оказался в клетке.
Я почувствовала, как сердце больно ударилось о рёбра. Они подставили его. Это они сделали так, чтобы его посадили.
— И ты думаешь, — я нарочно позволила голосу дрогнуть, — он понял, что случилось?
Савелий склонился ближе. Его дыхание обожгло моё лицо.
— Понял. Вот это и было самым сладким. Видеть в его глазах, как рушится всё.
Фёдор всё это время молча наблюдал. Потом вдруг поставил бокал на стол и накрыл мою руку своей. Его пальцы были холодные, тяжёлые, как кандалы.
— Ты странная, Ева. Вместо того чтобы дрожать — ты слушаешь. И я вижу… тебе нравится.
Я заставила себя улыбнуться. Чуть дерзко, чуть по-детски.
— Может, я просто знаю: вы — единственные, кто способен защитить меня от таких, как он.
Савелий расхохотался, запрокинув голову.
— Бля, Федя, она создана для нас.
Он наклонился ближе, почти навис надо мной, и улыбка его была звериной.
— А теперь, Ева… можем приступить к самому интересному.
Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Его голос был словно нож, скользящий по коже.
— Ты докажешь нам, что ты здесь ради нас.
Я моргнула, сделала вид, что растерялась.
— Э-э… может, чуть позже? — попыталась улыбнуться и выровнять дыхание. — Я ведь даже дом ваш не видела толком. Всё так… необычно. Хочу понять, почувствовать…
Савелий оскалился.
— Не бойся, малышка, — его голос стал мягче, но от этого только страшнее. — Тебе будет приятно. Настолько, что ты забудешь, как дышать.
Резко зазвонил телефон.
Резкий, раздражающий звук разорвал воздух, как пощёчина.
Савелий выругался сквозь зубы, достал трубку и зло рявкнул:
— Ну кто там ещё, мать вашу?..
Он слушал недолго. Его лицо вытянулось, брови сдвинулись, и уголки губ скривились в раздражённой ухмылке.
— Ага… ага, понял.
Он бросил взгляд на Фёдора.
— Федя, поехали. Груз приехал.
Фёдор только кивнул, ни капли удивления. Он поднялся с кресла, двигаясь спокойно, почти грациозно, и поправил манжеты, словно собирался не на «грязное дело», а на приём в мэрию.
Савелий обернулся ко мне, ухмыльнулся, и эта ухмылка была хуже удара.
— Оставайся тут, малышка. — Его голос стал низким, обещающим, от которого мороз пробежал по коже. — Никуда не сбегай.
Он шагнул ближе, наклонился, так что его дыхание обожгло
