наконец, можно было двигаться дальше.
Я вернулся к своим вещам, и оделся. Перешел снова на берег в стороне Мильска, забрал куртку с водорослями и направился в сторону города.
Добрался до него за пару часов, двигаясь тихой рысцой. Рассвет только начинал размывать черноту неба на востоке бледной синевой, когда я вышел из леса и увидел знакомые, серые в предрассветном свете стены.
Я был в одежде с засохшей кровью, с охапкой странных растений в импровизированном рюкзаке и секирой наперевес. И разумеется, без паспорта. Вход через ворота наобум был исключен.
Благо за месяцы работы в банде я неплохо поднаторел в использовании слабых мест городской системы. Когда к шести часам ворота открыли, я двинулся в обход города кругом, держась в тени деревьев и кустарников. И у восточных ворот заметил дежурным стражника по имени Гордей.
Коренастый, будто вечно невыспавшийся мужик лет сорока с умными, жадными глазами не то чтобы сидел у Червонной Руки на зарплате, но определенно получал от банды плату за закрытие глаз на некоторые мелкие нарушения таможенного устава.
Выйдя из леса, я, наплевав на очередность и правила приличия, подошел не с толпой, а сбоку, прямо к самому проему, где Гордей, зевая и почесывая щетину, проверял у возницы какие-то бумаги.
Остановился в двух шагах от него. Он поднял глаза от пергамента. Сначала взгляд был сонным, затуманенным, потом — остолбенелым, с резким просветлением.
— Ты… — начал он хрипло.
— Если не можешь пустить, то передай как-нибудь моим, что я тут, — сказал я ровно, не повышая голоса.
В его голове почти видимо провернулись шестеренки, соединяя точки. Он явно узнал меня. И хотя было очевидно, что прямо сейчас я никак не смогу ему заплатить, просто проигнорировать сына Червина для него было нежелательным.
— Иди, — махнул он рукой, другой показывая второму стражнику, что все в порядке. — Быстро. И чтобы я тебя больше так не видел. Понял?
Я кивнул и под оклики пары человек из очереди шагнул в проем ворот. Улицы города на рассвете были пустынны, с самым минимумом народа, что было мне на руку. Сразу нырнув в переулки, кружным путем добрался до «Косолапого Мишки».
Трактир стоял темный, с плотно закрытыми ставнями. Но дверь в него, как я знал, на ночь не запиралась — на случай, если свои придут с делом. Я толкнул ее плечом, и она со скрипом подалась, впуская меня внутрь.
В главном зале царил полумрак и тишина. Воздух густо пах вчерашним пивом, дешевым табаком и остывшим тушеным мясом. За центральным столом, спиной к очагу, в котором тлели последние угли, сидел один человек. Червин.
Перед ним стояла почти полная кружка темного пива, но он не пил. Сидел сгорбившись, уставившись в потертую деревянную столешницу. Скрип половицы под моей ногой заставил его резко поднять голову.
Он увидел меня.
Реакция была мгновенной. Червин буквально подскочил на месте. Стул с грохотом упал, ударившись о пол. Его глаза, обычно узкие, прищуренные, словно постоянно оценивающие угрозу, расширились до предела, отражая тусклый свет и мою фигуру в дверном проеме.
В них промелькнуло нечто, чего я раньше никогда не видел на этом лице: неконтролируемая растерянность, за которой на мгновение блеснула острая, почти болезненная искра облегчения, быстро задавленная привычным контролем.
— Саша? — Его голос прозвучал хрипло, сдавленно.
Я закрыл дверь, притворив ее плотно, и сделал несколько шагов в зал. Поставил секиру у стены с глухим стуком, опустил куртку с водорослями на пол возле ног.
— Жив, — сказал просто.
Мой голос звучал сипло от усталости и пересохшего горла.
Он продолжал смотреть на меня, будто видел призрака. Потом его взгляд скользнул по моей окровавленной, грязной рубахе, задержался на лице, на свежих царапинах, на слипшихся волосах. Каменная маска вернулась на привычное место, но глубокая трещина в ней — тревога — была видна в напряжении скул и морщинах на лбу.
— Тебя… Ренат… все говорили, он тебя… — Червин не договорил, резко махнул рукой, отсекая ненужные слова, будто отгоняя назойливую муху. Он наклонился, поднял стул и грузно сел обратно, костяшками потер виски. — Ладно. Садись.
Я подошел и опустился на стул напротив него. Дерево заскрипело под моим весом.
— Еды, — сказал я, упираясь локтями в стол, чувствуя, как дрожь от голода и напряжения начинает пробиваться сквозь сдерживающий ее контроль. — Много. Сейчас.
Червин не задавал вопросов. Он лишь резко повернулся к темному проему, ведущему в сторону кухни, и крикнул. Его голос, привыкший командовать, гулко прокатился по пустому, спящему залу:
— Эй, на кухне! Живо! Пять порций щей, пять — каши с мясом! Гора хлеба! Неси сюда, сейчас же! Шевелись!
Я выпил три полных кружки тепловатой воды, прежде чем начать. Глина была шершавой, вода пахла древесным углем и старым деревом. Голод ощущался огненным шаром в животе, но еды еще не было, а просто сидеть и молчать было странно.
— Ратников, — начал я, опуская кружку на грубый стол. — И люди Лисьего Хвоста. Алексей. Они явно следовали за нами, вышли на нас на лесной поляне. Я думал устроить засаду, но в итоге попался сам и чуть всех не погубил.
Червин кивнул, сжав губы.
— Когда началась погоня, я отвел своих ребят к Веретенникам. А сам рванул в чащу.
Я описал коротко погоню, выстрелы из духовых винтовок, ранения. Лес, озеро, водоросли, гигантского лиса и то, как он бросился за мной. Описал, как мост рухнул под весом Зверя, когда тот попытался меня достать. Борьбу подо льдом, удар секирой в глаз, убийство Зверя.
— Топтыгины вытащили, — продолжил я. — Ренат обвинил в срыве операции. В краже трофея. Но при обыске ничего не нашел, так что просто прогнал.
Червин слушал, не перебивая. Его лицо было каменным, но уголок глаза дергался. Он провел ладонью по лицу, и скрип щетины прозвучал громко в тишине зала.
— Понятно, — наконец произнес он хрипло, потом ткнул пальцем в мою куртку, из которой на пол уже натекла целая лужа. Несмотря на то, что я достал их из воды больше трех часов назад, водоросли продолжали отдавать влагу, и это было довольно странно. — А это что?
— Посмотри.
Он встал, подошел к куртке, поднял, достал одну из мокрых связок водорослей.
Энергия от них даже без духовного зрения должна была ощущаться кожей — чистый, прохладный поток, будто легкий морозец. Листья были упругими, скользкими.
— Это те самые. С озера, — сказал я. — Топтыгины про них ничего не знали, потому я сумел пробраться под прикрытием ночи, нырнуть и вырвать все, что там осталось.
Червин присвистнул.
— Сколько? —
