скорой — через 15 лет службы — амурской пенсией. Многие уезжали с целью накопить денег, потом купить домик где-нибудь под Москвой. Были и такие, что семью оставляли в России «до скорого свидания». И потом, через 15 лет тоскливой жизни, только немногие возвращались седые, измученные, и, конечно, никакого счастья в этом домике под Москвой им не было, потому что «домик» был идеалом независимой жизни, а жизнь прошла, и домик доставался без жизни».
Арсеньев о таком домике не мечтал. Может быть, и не освободившись еще от романтических иллюзий, он надеялся на свои силы, на свой характер, наконец на удачу. Огонек призвания жег ему душу и все яснее высвечивал перед ним желанную цель.
Однако ни Пржевальский, ни Венюков, например, ни другие известные исследователи Уссурийского края не оставались там навсегда.
И Арсеньев, задумываясь накануне нового века о том, как сложится его дальнейшая жизнь, мог и не предполагать, что до конца дней свяжет с этим краем свою судьбу.
Глава вторая. ВСТРЕЧА С «ДАЛЕКОЙ ОКРАИНОЙ»
1
В мае 1900 года Арсеньев «высочайшим приказом» был переведен в 1-й Владивостокский крепостной пехотный полк и вскоре отбыл к новому месту службы. Ему предстояло проделать путь через всю Россию — по Сибирской магистрали, потом от Сретенска на пароходе по Шилке и Амуру до Хабаровска, потом по Уссурийской железной дороге до Владивостока, — путь долгий и непростой.
Двумя годами ранее отправившийся таким же маршрутом в кругосветное путешествие Н. Г. Гарин-Михайловский сперва восхищался удобствами железной дороги, которую сам проектировал и строил, а плывя на маленьком буксиришке по Шилке, откровенно жаловался в дневнике: «Месяц, как выехали мы из Петербурга, а до Владивостока еще дней пятнадцать... Сколько вещей уже разворовано, попорчено, во что превратились наши новенькие чемоданы! Все подмочено, отсырело. А ощущение своего полного бессилия в борьбе со всеми случайностями и непредвиденностями этого пути, где в лице каждого писаря, содержателя почтовой станции, ямщика, пароходчика является какой-то неотразимый фатум, с которым нельзя бороться, спорить... Изломанные, измученные, разбитые ужасной дорогой, нелепыми препятствиями, вы наконец погружаетесь в какое-то кошмарное состояние с одной надеждой, что кончится же когда-нибудь это...»
У Арсеньева было другое настроение. Он вряд ли обращал внимание на превратности пути. Он признавался, что, когда ехал на Дальний Восток, сердце у него замирало в груди: замирало и от радости, и от пугающей, как ни суди, неизвестности, и от сознания значительности момента, и от грандиозности впервые открывавшихся ему сибирских пространств, и еще, может быть, потому, что в Петербурге он оставил новорожденного сына и не мог не думать о семье. Дорога на Дальний Восток завораживала, настраивала на приподнятый лад и одновременно требовала зоркости и терпения.
Отныне Арсеньев вообще прощался с благополучным «оседлым» существованием, становился странником и всю остальную жизнь так и прожил — в движении.
В начале августа он добрался до Владивостока, «прибыл к полку» и собственными глазами увидел город, о котором столько читал и думал. Владивосток отметил свое сорокалетие. С тех пор как его посетил Шрейдер, город стал еще оживленнее, красивее и богаче. Уже Шрейдеру запомнилась его пестрая, разноплеменная толпа: солдаты линейных батальонов, чиновники, торговцы, моряки всех наций в порту и на улицах. Теперь город разрастался, население его приближалось к тридцати тысячам, внешне он выгодно выделялся среди сибирских городов яркой восточной экзотикой и производил впечатление иностранного порта.
Гарин-Михайловский, с трудом, но достигший все-таки Владивостока, писал тогда же, что впечатление это особенно усиливается в центре города, где «много и богатых, и изящных, и массивных, и легких построек», где расположены торговые фирмы «Кунст и Альберс», «Чурин», японские магазины. Гарин-Михайловский заметил, что Владивосток, так же как Благовещенск и Хабаровск, но в большем масштабе, захвачен строительной горячкой, а вид его порта, расположенного в красивейшей бухте, весьма внушителен. «Вечером, — писал Гарин-Михайловский, — когда яркая луна, как в волнах, ныряя то в темных, то в светлых облаках, сверкает над бухтой, когда огни города и рейда обманчиво раздвигают панораму гор, все кажется большим и грандиозным, сильным и могущественным, таким, каким будет этот начинающий карьеру порт».
Арсеньев с женой и сыном — они прибыли вслед за ним — поселился в домике на Первой речке.
Владивостоку становилось тесно на склоне хребта, обращенного к бухте Золотой Рог, город раздвигал свои пределы в сторону Гнилого Угла и переваливал на северный склон в направлении Первой речки. Нарядный с виду на взгляд туриста, обладающий столь перспективным портом и грозной крепостью, Владивосток, как выяснилось, был еще весьма захолустным, не имел ни мостовых, ни порядочного освещения, ни канализации и водопровода. Условия быта в крепости и весь уклад полковой жизни, как говорится, оставляли желать лучшего. Солдаты по старинке на правах колонистов все так же сами строили себе казармы, сажали огороды, заготовляли дрова, рыбачили и охотились. Океан был щедр, и тайга была тут же рядом. За Гнилым Углом и на Русском острове можно было беспрепятственно отстреливать оленей, кабанов и козуль. Однажды зимой вьюга загнала в верховья Первой речки тигра, и он, напустив страху на жителей, удалился в сопки Богатой Гривы.
В первые годы на Дальнем Востоке
1910-е годы
Приехав в Уссурийский край добровольно, Арсеньев по-прежнему оставался человеком в военной форме, поручиком, и должности, какие он занимал, прибыв в полк, не обещали ему ничего необычного. Снова его назначили делопроизводителем полкового суда, и еще полковым квартирмейстером, и еще — заведующим полковой лавкой. С такой-то обыденной прозы и начиналась здесь его служба.
Будучи, в общем-то, городским — Ломжа не в счет — петербургским молодым человеком, не приспособленным к местным условиям и порядкам, Арсеньев словно заново рождался на свет. Очутившись во Владивостоке, шагнув в тайгу, которая подступала прямо к Первой речке, окинув взглядом дали, открывавшиеся с Орлиного Гнезда, он, по его выражению, почувствовал, будто попал на другую планету и захлебнулся нахлынувшими впечатлениями. Вокруг было такое раздолье, какое, сколько ни читай о нем, не представишь себе въяве: уходили в дымке к далекому горизонту разбросанные в заливе Петра Великого острова и островки; грядой тянулись сопки по берегам Амурского и Уссурийского заливов; дыхание близкого океана ощущалось и днем и ночью; тайга была яркой, цветастой, поражала своим богатством, — словом, книжные представления молодого поручика о «далекой окраине» должны были наверняка померкнуть перед ее действительной красотой.
Его
