ноги, идет на кухню, придерживая стенку. Ей нужно умудриться сделать завтрак, да так, чтоб от запахов не вывернуло.
***
В кабинете Хухулева всегда дубак. Говорят, он делает это специально, чтобы подчиненные в его кабинете не задерживались, чтоб все как на иголках сидели. На таких то-онких, ледяных, пронизывающих все тело иголках. Говорят, он после академии служил на севере, поэтому в Питере ему вечно жарко. Говорят, кабинет главы Администрации проклят Семьей с тех пор, как был подписан закон о лицензировании ведьм, артефактов и зелий. Костя всегда говорит коллегам, что правдивы все версии. Сам не верит ни в одну. Разве что последняя теперь не кажется такой уж маловероятной.
Собрания Хухулев всегда проводит многочасовые. Закаляет, шутит Костя, а потом жалуется на хронический насморк, какого у него в Сибири не было.
– Какие предложения? – голос начальника сотрясает стены. Все сидящие за этим огромным овальным столом, предпочитают внимательно изучать узор столешницы, чем смотреть на помощника губернатора.
«Предложить этим бездарям жевать тщательнее и запивать блины водичкой», – ехидно думает Костя и хоть удивляется этому хладнокровию, уверен, что примерно так и ответит, если спросят.
– Соболев, что делать будем? – и ведь спрашивает, чертыхается Костя, но вопреки своим дерзким фантазиям судорожно выдумывает другой вариант:
– У коренных спросить? Может, они в курсе? Может, есть какое-то пророчество или проклятье? Может…
– Ты с этой чухонской бабкой говорить будешь? – Лёнька, вечно удивляющийся снегу зимой, начальник отдела по уборке улиц, фыркает. С усилием косит глаза, открывает рот как зомби. Кажется, именно так он представляет себе душевнобольных.
– Так, она ж к кровати прикованная лежит. Внучка теперь на постоянной основе вопросики решает, – гогочет кто-то.
– Там же эти, как их, «плотные знакомства», – кивает сам себе Хухулев и Костя догадывается, что начальник скажет дальше, – значит, Соболев у нее и узнает. А пока давайте это… бдительность на сто процентов. Делайте что хотите, но люди должны прекратить давиться чертовыми блинами. Это ясно?
– Да-а, Дмитрий Сергеевич, – как проштрафившиеся второклашки весь цвет администрации города вываливается из кабинета начальника.
***
– Лерочка, – бабушке приходится откашляться, голос с непривычки скрипит и крошится. Движение, которым она отстраняет ложку, наполненную серой вязкой овсянкой, такое же рваное.
– Наелась? Убираю? – Лера отставляет тарелку и вручает бабушке непроливайку с чаем.
И в комнате, где каждый винтик, каждый брусочек и клочок ткани говорит о роскоши и самоуважении, непроливайка эта, как прыщ на носу, яркая, аляповатая, искусственно розовая. Такого цвета в природе не найдешь. Лера бы выбросила ее с удовольствием, предварительно разломав, раздолбав, раскрошив… Но бабушка из обычных кружек пить не может, захлебывается. Вот и приходится терпеть эту до омерзения позитивную непроливайку. У бабушки тремор, дрожащими руками она подносит непроливайку ко рту, отпивает. Прочищает горло и, наконец, выскабливает из связок:
– Что-то не так.
– Где болит? Нога? Спина?
В прошлом месяце бабушка неудачно поскользнулась, что несложно на улицах, которые каждую зиму превращаются в каток, и сломала шейку бедра. С тех пор Лера будто окончательно застряла в Питере. От осознания своего бессилья выть хочется, но ничего Лера неплохо держится.
– Масленица.
– Масленица болит? – не понимает Лера, пытаясь подсчитать, сколько она в городе. «Два месяца скоро» – хмурится, прикидывая, что неделя, на которую она так рассчитывала – затянулась.
Смешанное со смешком «нет» звучит болезненно. Лера ставит в голове галочку, надо вызвать врача.
– А что тогда?
– Я тут новости смотрела, да егеря приходили, рассказывали, – о-о да, ох уж эти егеря через день паломничество к большухе устраивают.
– И что же егеря приходили, рассказывали? – Лера ловит себя на сюсюканье, как с детьми маленькими сюсюкают, вот так и она, только с бабушкой.
– Что в этот раз на Масленицу народа много помирает.
– А в новостях по этому поводу говорят?
– Ну а что они скажут? Расследуют, администрация взяла на карандаш, – и передразнивает ведущую новостей настолько похоже, Лера аж фыркает и поднимается, собирая с приставного столика посуду: – Значит, разберутся.
– Кто разберется? Эти недоучки, для которых древние ритуалы все равно, что байка безумца о том, как он с Наполеоном воевал? Пальцем у виска на нас крутят, – говорит бабушка, – что мы дикие, что нас всех надо как собак чипировать.
– Бульбуль, – качает головой Лера, – тебе нельзя нервничать, мешает выздоровлению.
– Я тебя умоляю Лерочка, держись ты от всех этих официалов подальше, ладно?
– Как видишь, я без труда справляюсь, – смеется.
– О, тебе бы лишь бы шутки шутить.
– А что остается, – жмет плечами Лера и выходит из комнаты, нагруженная посудой.
Поставив тарелку у раковины, Лера все-таки проверяет новостные каналы в телеге. Действительно, за последние два дня многие подавились, задохнулись, воспламенилось масло, отравились… И все о блинах. Может, проклятье какое? Но тогда бы бабушка о нем знала. А она попросила Леру разузнать. Значит, ни у кого из Семьи выведать не получится и егерей спрашивать бесполезно. Остается только… Ну, Костя. Ноги сами несут в кабинет, к разложенным камешкам и травам. Она знает, если сейчас засядет за очередной эксперимент с даром, то пропадет на весь день. А бабушка и так каждый день спрашивает, когда она доделает новую партию амулетов. И вот, казалось бы, ну нога у нее сломана, не рука, чего бы самой не делать… Лера отмахивается от этой мысли. Знает ведь, чего. Знает, что та ночь очень по большухе ударила. Что сил у нее все меньше. А все равно приходится злость сдерживать, чтобы не вырвалась.
Делать амулеты Лера не любит – их можно собирать, не задумываясь, чисто механически, нет в этом ни магии, ни творчества. Ру-ти-на. Не работа, а болото, и вязнешь в нем, вязнешь и не выбраться никак. Спасается сериалами, чем длиннее, тем лучше. Фильмы слишком быстро кончаются. И клепает, клепает, клепает. Желаете удачу в камушке? Без проблем. Защиту в колечке? Да пожалуйста. Чтобы продать труды одного вечера, тоже надо постараться. Ее фамилия – знак качества, конечно. Адрес – широко известен в узких кругах. Все, что Семья делала поколениями: хранила и оберегала, копила знания и обучала. Все это свелось к обычному торгашеству пустышками. Притом не к самому успешному. Тех, кто о Семье знает много, но им не нужны безделушки. Реклама и соцсети? Блевать охота каждый раз, когда
