прямо в глаза. — Никаких героических выходок. Ты прикрываешь фланг и только. Понял?
— Как скажешь, командир, — я изобразил покорность, мысленно усмехаясь.
Кадеты начали расходиться, обсуждая предстоящую охоту. Голоса сливались в невнятный гул — кто-то спорил о расстановке сил, кто-то вспоминал прошлые охоты, кто-то просто жаловался на усталость. Я остался сидеть, разглядывая карту.
Ситуация казалась искусственной. Слишком удобно — ровно двенадцать высокоранговых Тварей, по одной на каждую команду, да еще и расположившихся на достаточном удалении друг от друга. Словно кто-то специально расставил их, как фигуры на шахматной доске. Во время моих ночных вылазок я ни разу не ощущал такой концентрации сильных особей в окрестностях Крепости.
Гдовский, все это время молча наблюдавший за нашим совещанием из угла палатки, поднялся и направился к выходу. Его массивная фигура двигалась с удивительной для такой комплекции легкостью — десять рун давали не только силу, но и идеальный контроль над телом. Проходя мимо меня, он едва заметно кивнул — то ли одобрил мое поведение, то ли предупредил. С ним никогда нельзя было понять наверняка.
— Интересная расстановка сил, не правда ли? — пробормотал наставник, не останавливаясь. Слова были сказаны так тихо, что я едва их расслышал. — Иногда проигрыш оборачивается победой, а победа — поражением. Помни об этом, кадет Псковский!
Прежде чем я успел ответить или хотя бы осмыслить сказанное, Гдовский уже вышел из палатки, оставив меня наедине с загадочным предупреждением.
— Как тебе план? — спросил Ростовский, дождавшись, когда палатка опустела.
Проверяет. Ждет критики, возражений, попыток перехватить инициативу. В его взгляде читалось все — и страх потерять едва обретенную власть, и готовность защищать ее любой ценой, и затаенная обида за месяц, когда он был вынужден подчиняться мне. Но я не собирался играть в эти игры.
— Ты командир, ты и решай, — ответил я ровно, без тени иронии. — Роли распределил грамотно, порядок действий логичный. Что еще нужно?
На его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся подозрением. Левый глаз Юрий едва заметно дернулся — верный признак нервного напряжения. Ростовский все еще не мог привыкнуть к моей покладистости и ждал подвоха в каждом слове.
— Слишком легко ты сдался, Псковский, — процедил он сквозь зубы, понизив голос. — Что задумал?
— Ничего, — я пожал плечами с самым невинным видом. — Просто устал от всей этой возни. Ты хотел командовать — командуй. Я хочу дожить до конца Игр — и помгу тебе сделать то же самое.
Ростовский прищурился, явно не веря ни единому моему слову. Его пальцы забарабанили по столу — нервный жест, который он так и не смог искоренить.
— И ты просто так отдашь мне Тварь? — спросил он после долгой паузы. — Позволишь получить четвертую руну?
— А с чего ты взял, что я буду тебе мешать? — я беспечно потянулся, сцепив руки за головой. — Делай что хочешь, командир. Убивай Тварь, получай руну, купайся в славе. Мне плевать.
Ложь, конечно. Мне было далеко не плевать. Но Ростовский не должен был знать о моих истинных планах. Пусть думает, что победил, что сломил мою волю к лидерству. Самоуверенность — худший враг воина. Так всегда говорил мой наставник.
Час пролетел быстро. Я провел его, проверяя снаряжение и инструктируя свою пятерку. Когда последние лучи солнца скрылись за кронами деревьев, мы выстроились в шеренгу на краю лагеря. Тридцать три фигуры в потрепанных одеждах, с мечами на поясах и решимостью в глазах. Точнее, тридцать две — Ростовский стоял перед нами, изображая уверенного и опытного лидера.
— Помните, — его голос разнесся в вечерней тишине. — Это не обычная охота. Тварь высокого ранга может убить любого из нас одним ударом. Не геройствуйте, следуйте плану, прикрывайте товарищей. И да поможет нам Единый.
— Единому плевать на нас, — пробормотал Свят, но Ростовский сделал вид, что не услышал.
Мы двинулись в путь гуськом, соблюдая дистанцию. Лес встретил нас привычной прохладой и запахом прелой листвы. Откуда-то издали доносились голоса других кадетов — все двенадцать команд одновременно выдвинулись на охоту.
Ноги сами находили тропу в сгущающихся сумерках. За месяц тренировок мы научились двигаться по лесу практически бесшумно. Каждый шаг выверен, каждое движение рассчитано — ни одной сломанной ветки, ни одного неосторожного шороха. Руны на запястьях давали преимущество — ночное зрение позволяло различать каждую кочку, каждый корень на пути.
По мере продвижения вглубь леса атмосфера становилась все более гнетущей. Обычные ночные звуки — уханье сов, шорох мелких зверьков — стихли, словно вся живность предчувствовала приближение чего-то страшного. Даже ветер утих, оставив нас в абсолютной тишине, нарушаемой лишь приглушенным звуком наших шагов.
Медвежий лог находился в пяти километрах от лагеря — глубокая расщелина между холмами, заросшая густым кустарником. Когда-то здесь действительно обитали медведи, но с появлением Тварей обычные хищники покинули эти места или были съедены. Идеальное место для логова крупной Твари. И идеальная западня для неопытных охотников.
Мы остановились на краю лощины, укрывшись за стволами вековых сосен. Могучие деревья возвышались вокруг как молчаливые стражи, их густые кроны терялись в вышине. Внизу царила непроглядная тьма, даже мое усиленное зрение не могло пробиться сквозь эту завесу. Но чувства, обостренные рунами, улавливали присутствие Твари. Что-то огромное пряталось там, в глубине. Что-то сильное и очень голодное.
— По местам, — скомандовал Ростовский шепотом. Его голос слегка дрожал от напряжения, хотя он старался это скрыть. — Первая и вторая группа — в обход, на позиции. Третья — за мной. Псковский, твои люди остаются здесь до сигнала.
Я кивнул, наблюдая, как кадеты бесшумно растворяются в темноте. Свят бросил на меня короткий взгляд перед тем, как исчезнуть в зарослях — в его глазах читалось беспокойство. План был прост — выманить Тварь из логова, окружить, атаковать со всех сторон. На бумаге все выглядело красиво. В реальности…
Я повернулся к своей пятерке. Анна Торжковская вцепилась в рукоять меча так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. Елена Старицкая внешне выглядела спокойной, но я видел, как подрагивает мышца на ее щеке. Василий Дмитровский нервно облизывал губы, а Михаил Костромской беззвучно шевелил губами, видимо, молясь Единому. Один лишь Бореслав Зарубский был спокоен, впрочем, как и всегда.
— В бой не лезем и действуем строго по полану, — прошептал я, стараясь вложить в голос уверенность, которой не чувствовал. — Мы на фланге, наша задача простая — не дать
