а значит, тропа к перевалу была изучена вдоль и поперёк. Погоня будет направлена именно сюда. Более того, он наверняка отправит гонцов к соседям и в прибрежные поселения, чтобы перекрыть нам кислород на подступах к морю.
Юсуфа сейчас нет в усадьбе, он где-то внизу, в деревне. Но гонец на добром коне долетит до него за пару часов, не больше. И тогда этот пёс сорвётся с цепи с удвоенной энергией, мечтая поквитаться за свою челюсть и за подорванное доверие хозяина.'
Я ощутил этот сигнал тревоги не мозгом, а где-то на уровне спинномозговых рефлексов. Интуиция, заточенная годами выживания, буквально орала, что время форы истекло. Я поднялся, не доев последний кусок лепешки, и заткнул бурдюк за пояс.
— Хватит рассиживаться, — бросил я Лукьяну, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна готовности. — Нутром чую — они уже на хвосте. Либо на тропу вышли, либо собак спускают. В любом случае нам нельзя расслабляться. Давай, толмач, поднимай свои кости. Ноги в руки и вперёд.
Лукьян не стал задавать лишних вопросов. Он увидел моё лицо и всё понял без слов. Кряхтя от боли в коленях, он подхватил свой мешок, и мы возобновили спуск. Теперь мы не просто шли — мы двигались на грани бега, особенно на пологих участках, где почва позволяла чуть прибавить. Я то и дело оглядывался назад, замирая на долю секунды и вслушиваясь в шёпот леса. Пока всё было тихо. Лес жил своей обычной жизнью: где-то надрывался чёрный дрозд, сухая ветка хрустнула под лапой косули, а листва шелестела под порывами ветра, скрывая наши собственные шаги. Но этот покой был обманчивым, как тонкий лёд над бездной. Мы шли наперегонки со смертью, и финишная ленточка была всё ещё слишком далеко.
Глава 11
Ночь в этих проклятых горах не опускалась — она рухнула сверху, словно на нас набросили рогожу, вымоченную в дегте. Еще мгновение назад верхушки сосен золотились в предсмертных лучах солнца, а в следующую секунду мир превратился в одну сплошную чернильную кляксу. В двадцать первом веке я и не подозревал, что бывает такая абсолютная, лишенная малейшего фотона света тьма. Это не городские сумерки, где всегда есть отсвет фонаря или зарево горизонта; здесь тьма имела плотность, она лезла в глаза, в рот, мешала дышать. Даже растущая луна висела низко, повернув тонкий серп набок и почти не давая света.
Мы брели почти на ощупь, превратившись в двух слепых кротов. Единственным ориентиром служил приглушенный рокот ручья где-то по правую руку — вязкий, монотонный звук, обещавший выход к предгорьям. Я задрал голову вверх: там, между черными зубцами крон, виднелась едва различимая, тусклая полоска неба, усеянная колючими искрами звезд. Этот узкий просвет был нашей картой, не давая окончательно сбиться с курса и начать кружить на одном месте.
Каждый шаг превращался в лотерею со смертью. Я прощупывал почву посохом, чувствуя, как под ногами шевелится прелая листва, скрывающая коварные провалы. Ноги гудели, суставы ныли, а мозг, перегруженный попытками вычленить хоть какие-то контуры в этом ничто, начал подсовывать галлюцинации. Мне казалось, что деревья шевелятся, преграждая путь, что за каждым стволом затаился Юсуф с обнаженным ятаганом.
Лукьян шел сзади, и его дыхание — хриплое, с присвистом — было единственным, что связывало меня с реальностью. Посадский держался за край моей рубахи, боясь потеряться в этом океане мрака. Его шаги были неуверенными, шаркающими; я слышал, как он то и дело спотыкается, чертыхаясь под нос на смеси русского и турецкого.
Корни старых деревьев выныривали из земли, словно костлявые пальцы мертвецов, расставляя невидимые капканы. Я старался идти плавно, но и мои рефлексы давали сбой. В какой-то момент Лукьян зацепился носком за выступающий корень и с коротким, испуганным вскриком полетел вперед. Звук его падения — глухой, сочный хлопок тела о камни — заставил меня мгновенно развернуться, выставив перед собой посох.
— Твою ж на колено! — прошипел я, приседая рядом с ним.
В тишине, наступившей после падения, раздался отчетливый, леденящий душу хруст. Звук лопающейся под давлением керамики. Лукьян лежал ничком, не шевелясь, и только мелко вздрагивал. Я нащупал его плечо, помогая перевернуться, а затем мои пальцы скользнули по его мешку. Под холстиной прощупывались острые, как бритва, края. Похоже, одна из наших лучших плошек, в которую я вложил столько сил, превратилась в бесполезный мусор.
— Есаул… — просипел Лукьян, и в его голосе я услышал слёзы. — Она… я чувствую… разбилась.
— Заткнись, — отрезал я, не давая ему скатиться в самобичевание. — Оставь осколки. Просто забудь. Нам сейчас не черепки считать надо, а шкуру беречь. Вставай, если ноги целы. Двигай за мной, живо!
Я буквально рывком поднял его на ноги. Потеря одной миски была обидной, но на фоне перспективы вернуться на дыбу к Мехмеду — это была статистическая погрешность. Мы возобновили марш, но теперь я шел еще жестче, не давая напарнику времени на рефлексию. Тьма продолжала давить, а лес вокруг, казалось, стал еще гуще, словно пытаясь переварить нас в своем нутре.
Около полуночи я замер, приподняв руку. Звук пришел не сразу — сначала это была лишь слабая, едва уловимая вибрация воздуха, которую я принял за шум ветра в верхушках сосен. Но через мгновение она оформилась в нечто конкретное и до жути знакомое. Далекий, протяжный, прерывистый лай.
Я почувствовал, как по позвоночнику пробежала ледяная волна, мгновенно вытеснив усталость. Это не были волки. У волков вой чистый, тоскливый, а этот звук был полон агрессии и дисциплинированного азарта. Собаки. Те самые натасканные псы Мехмеда, которых я видел в усадьбе. Мои мысли материализовались, будь они неладны.
Ветер, сменивший направление, донес их лай сверху, со стороны перевала. Погоня не просто шла по пятам — они уже перевалили через хребет и теперь спускались по нашему следу.
— Псы, — выдохнул Лукьян, и я почувствовал, как его рука на моей спине задрожала так сильно, что зубы у него начали выбивать дробь. — Семён, они нас найдут. Они нас сожрут…
— Не ори, — я обернулся и встряхнул его за плечи, заглядывая в расширенные зрачки. — Они еще далеко. Километра два, не меньше, если судить по эху. Но они идут быстро.
Расстояние в горах — штука обманчивая, но судя по тому, как чётко доносился лай, Мехмед не жалел ни людей, ни мулов. Они шли по тропе, по нашим свежим следам, и псы чувствовали запах нашего пота и страха, оставленный на камнях и кустах. У нас было преимущество в знании леса,
