след в ручье, вода смывает запах. Пойдем по руслу до самых предгорий. Это будет адски тяжело, ноги в лед превратим, но это наш единственный шанс.
Лукьян начал подниматься. Его шатало, колени подгибались, как у новорожденного телёнка. Он дополз до каменной кладки, уткнулся лбом в шершавый, холодный гранит и замер на несколько секунд. Его плечи мелко дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Затем он глубоко вздохнул, выпрямился и посмотрел на меня. В лунном свете его лицо казалось белой маской, но взгляд был твердым.
— Веди, есаул, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было той жалкой дрожи. — Веди. Я за тобой теперь хоть в саму преисподнюю пойду, хоть к черту на рога. Лишь бы подальше от этих цепей.
Я молча подобрал свой мешок, проверил, плотно ли сидит нож за поясом. Мы выбрались из загона и нырнули в густую тень леса, уходя прочь от тропы, в сторону нарастающего шума воды. Впереди была долгая ночь, ледяная вода и сотни вёрст чужой, враждебной земли, но первый бой за жизнь мы сегодня выиграли.
* * *
Ледяная вода горного ручья не просто обжигала — она вгрызалась в голени тысячами мелких, зазубренных игл. Каждый шаг по скользкому, словно намыленное стекло, дну превращался в отдельную битву за равновесие. Ступни, истёртые в кровь из-за тонкой и дырявой обуви за время горного перехода, онемели через десять минут, превратившись в два чужеродных куска мёрзлого мяса. Да, не Dr. Martens, к сожалению. Увы. Я чувствовал, как камни перекатываются под подошвами, но боли уже не было — только глухие, колыхающиеся толчки, отдававшиеся в самом основании черепа.
Я шел впереди, посохом прощупывая глубину и направление. Сзади, едва слышно за рокотом воды, сопел и спотыкался Лукьян. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в мою рубаху на спине, и каждый раз, когда он поскальзывался, я чувствовал, как ткань натягивается, готовая лопнуть. Тьма вокруг стояла плотная, хоть глаз выколи, только белесые барашки пены на перекатах давали призрачные ориентиры.
— Семён… — донесся до меня его прерывистый шепот, едва различимый за плеском. — Я… я больше не чую ног. Будто по воздуху плыву, есаул.
Я не оборачивался. Сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и сильнее сжал рукоять посоха. Память услужливо вытащила из своих закромов весло турецкой галеры. Тот адский ритм, когда спина превращается в сплошной очаг боли, а надсмотрщик считает удары по твоим ребрам. По сравнению с тем кошмаром, ледяной ручей Анатолии казался лишь затянувшейся прогулкой в парке.
— Двигайся, посадский, — бросил я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Если встанешь — вода тебя выпьет. Грейся злостью, Лукьян. Злись на Мехмеда, на цепи, на этот проклятый берег. Пока злишься — ты живешь.
К рассвету горы начали неохотно расступаться. Ручей, напитавшийся влагой ночных туманов, расширился, превращаясь в неглубокую речушку. Песчаное дно под ногами стало мягким, но от этого идти было не легче — ноги проваливались в зыбкую массу, заставляя тратить последние крохи сил. Небо над головой подернулось жемчужной, едва заметной дымкой, стирая колючие звезды и окрашивая мир в серые, призрачные тона.
Я остановился и медленно, через силу, повернул голову назад. Горы, которые мы штурмовали всю ночь, высились за спиной колоссальной, непроницаемой стеной. Зубчатые гребни, еще вчера казавшиеся недостижимыми, теперь тонули в утреннем мареве. От осознания того, какое расстояние мы пролетели на одном лишь упрямстве и страхе, у меня на секунду предательски подогнулись колени. Это был не страх — это был чистый, незамутненный шок организма, осознавшего масштаб содеянного.
— Гляди-ка, — выдохнул Лукьян, едва не упав мне на плечо. — Мы… мы это сделали, есаул? Мы их перешли?
Я молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Мы выбрались из воды на каменистый берег, и я тут же рухнул на прибрежную гальку, не заботясь о том, насколько она холодная. Ступни под подобием обуви выглядели жутко: белые, сморщенные, с глубокими бороздами от воды и множеством мелких, кровоточащих порезов. Вид был такой, будто ноги пролежали в морге неделю, а потом решили прогуляться по битому стеклу.
— Снимай тряпьё, — скомандовал я, выуживая из мешка относительно сухую ветошь. — Растирай докрасна, пока кровь не побежит. Мокрые ноги сейчас — это наш смертный приговор. Начнет гнить — и пиши пропало.
Лукьян послушно принялся тереть свои конечности, сняв такую же «обувь», морщась от боли и тихо скуля. Я действовал жестче, вгрызаясь тканью в кожу, пока та не начала гореть. Самочувствие было паршивым, но контроль над телом возвращался. Растирание стертых ступней на марше — процедура столь же обязательная, сколь и мучительная, но без нее мы бы не прошли и версты.
Неподалёку, среди камней, я приметил пучки подорожника и горько пахнущий чабрец — в этих местах его было в достатке. Мы наскоро сорвали листья, размяли их в ладонях до сока и приложили к ранам, стараясь закрыть самые глубокие порезы. Сверху туго обмотали ступни тонкой тряпицей, чтобы не слетело на ходу, и лишь потом натянули обратно своё жалкое «обутьё». Жгло так, что хотелось выть, но это было живое, правильное жжение — лучшее из того, на что мы могли рассчитывать.
Глава 12
Завтрак вышел коротким и безвкусным. Два куска вяленого мяса, твердого, как подошва старого сапога, и горсть сморщенного инжира. Я жевал эту сухомятку, глядя в одну точку, и чувствовал, как желудок протестует против такой диеты. Но выбирать не приходилось. Я быстро провел ревизию припасов: четыре лепешки, немного соли, одна полоска мяса. Хватит еще на сутки, если затянуть пояса до позвоночника.
— Ешь медленно, — наставительно произнес я, заметив, как Лукьян пытается проглотить инжир целиком. — Слюной размачивай. Нам нужно, чтобы энергия в кровь шла, а не кирпичом в кишках лежала.
Местность вокруг начала стремительно меняться. Суровый горный лес, к которому мы привыкли за время побега, отступал под натиском пологих, выжженных солнцем холмов. Трава здесь была сухой и желтой, она противно шуршала под ногами, а воздух стал густым и пахучим. Мы пробирались между рощицами древних олив с их узловатыми, искорёженными стволами, которые казались застывшими в муке великанами. Вдали то и дело поднимались столбы пыли — там тянулись проселочные дороги, и это заставляло меня нервничать.
Я старался держаться в стороне от натоптанных путей. Мы перебегали открытые участки, пригибаясь к самой земле, и ныряли в густые заросли олеандра при малейшем подозрительном звуке. Глянцевые листья кустарника давали отличную тень, но я знал, что расслабляться
