вал. Кутук ждал, наблюдая за работой токаря. Он терпеливо молчал, но с каждым днем становился все более хмурым. И, когда новая проба мотора показала прекрасные качества его, Кутук почти не обрадовался возможности ехать домой.
Он вышел за поселок, в тундру. Над тундрой пласталось бездонное голубое небо. На нем, словно подвешенное, стояло ослепительно-белое солнце. Тундра лежала бесконечная и ровная, лишь на горизонте вздымаясь к небу пологими спинами синих сопок. На небо, на яркое солнце больно было смотреть. Тундра приподнялась над землей густой порослью осоки, алыми колокольчиками полярных маков и темнокрасными островками ползучей камнеломки. Яркий и пестрый, ковер цветов своей красотой невольно радовал взгляд. Но Кутук не замечал этого; он вглядывался в тундру, отыскивая на ней хоть маленькие белые пятнышки. Он искал снега, по которому смогла бы пройти нарта. Снега не было. Вокруг буйствовало торопливое и короткое полярное лето.
Кутук тяжело вздохнул и перевел взгляд на берег моря. Берег был желто-коричневый, и возле него не виднелось ни кусочка припая. Вдоль берега, набегая на отмели, пенились белые барашки волн. Море лежало чистое и голубое, на нем не было ни одной льдинки. Лишь кое-где, в нескольких метрах от берега, на мелях стояли высокие льдины-стамухи, и острые грани их, точно драгоценные камни, искрились на солнце.
Кутук вернулся в факторию. Утром, собрав собак, он уложил на нарту завернутый в шкуры мотор и по красно-зеленому покрову тундры двинулся к стойбищу.
Только на двенадцатый день добрался Кутук до стойбища. За дорогу он сильно похудел. Провалившиеся глаза его, окруженные огромными синими кругами, стали еще более страшными. В стойбище он вошел, неся мотор на спине. За ним, в отдалении, медленно брела упряжка. Луораветланы с трудом узнали в худых, пошатывающихся под пустой нартой собаках упряжку Кутука, лишь месяц назад бывшую лучшей в стойбище. Кутук медленно прошел к берегу, осторожно сложил на песок свою ношу и, бросив короткое приветствие, ушел в ярангу.
Жена долго, подробно рассказывала ему о новостях стойбища. Он слушал, поглаживая прильнувших к груди ребятишек, и лишь изредка прерывал рассказ жены короткими вопросами.
— Охотники давно бьют зверя, — рассказывала жена. — Зверя набито много, и мясом заполняют под ряд все ямы[15]. Завтра очередь дойдет до нашей. Еще несколько дней, и промысел будет закончен.
— Почему нашу яму хотят загружать последней?
— Тебя не было. Ну, и яранга наша последняя в стойбище. А что? Председателем выбрали Ры, он в первый день убил больше всех других.
— Хорошо работали охотники? — опять перебил Кутук.
— Хорошо. Мы много мяса будем иметь в эту зиму.
Больше Кутук не спрашивал ни о чем. Не прерывая, он слушал рассказ жены, напряженно обдумывая что-то свое. Женщина заметила, что он почти не понимает ее слов, и умолкла. Готовя постель, она расстилала оленьи шкуры. Кутук лег и продолжал думать, покуривая трубку. А когда рядом легла жена, он твердо сказал:
— В стойбище много мяса будет, и это хорошо. Но мои дети будут есть только то мясо, которое я сам принесу в ярангу.
…Утром он заявил Ры, что выходит из колхоза. Он и сам не знал, почему сделал это. То ли было обидно, что не он, а другой стал во главе колхоза. То ли гордость взяла свое, и он не захотел итти в колхоз к самому окончанию промысла. Или, быть может, он рассердился, что его мясную яму решили набить последней… Он не знал, но решения изменить не хотел, несмотря на просьбы охотников.
Ры болезненно переживал уход Кутука из колхоза. Превозмогая невольный трепет, он зашел к нему в ярангу и предложил Кутуку стать председателем. Охотник молча выслушал гостя, он улыбался, и сейчас эта улыбка не испугала Ры: улыбка была простой, ласковой и открытой, — так улыбаются детям и друзьям. Кутук впервые много говорил сам, и беседа их затянулась до нового круга незаходящего солнца по голубому летнему небу. Ры ушел успокоенный, почти поверив Кутуку, что осенью он снова вступите колхоз. Председатель отправился к морю и долго бродил по берегу, обдумывая ночную беседу. Он начал немного понимать странную обособленность Кутука и радовался, что Кутук с ним первым был откровенен. Ры почувствовал новый прилив привязанности, даже нежности к замкнутому силачу. Он искал его дружбы и верил, что найдет ее.
— Он хороший, — шептал Ры, — он очень хороший. Но как трудно ему побороть свою силу и гордость, как трудно открыть луораветланам глубокую, честную свою душу!
Ры жалел Кутука и не знал, как помочь ему.
На следующий день Кутук исчез, приказав жене передать колхозникам:
— Кутук не хочет бить вашего зверя. Он ушел из стойбища за добычей. Он взял с собой маленькую байдарку.
Внезапный уход его не удивил охотников. Они привыкли к странностям односельчанина. Только Ры загрустил, видя, что Кутук не изменил своего решения.
Дни и ночи стояли светлые и неделимые. Дни и ночи сливались в сплошной день. День тянулся долго и незаметно. Мясные ямы загружались мясом, и только жена Кутука не позволила класть мяса в свою яму. Она ждала, когда Кутук вернется в Ныкирак.
Он приехал ночью — осторожно и тихо. Осторожно и тихо он перенес в свою яму добычу — две больших, уже разделанных туши моржа и четыре тушки тюленей. Жена пробовала уговорить его не ездить больше, но Кутук ласково успокоил ее и снова исчез. Незаходящее солнце щедро грело тундру. Даже обычные летом туманы сейчас не клубились над морем и стойбищем. Колхозники, спеша закончить промысел, едва отдохнув, снова выезжали в море.
Однажды утром, отправляясь на промысел, люди подошли к байдарам и в ужасе окаменели. У большой байдары, где, поблескивая на солнце, висел мотор, все борта оказались пробитыми острым моржовым клыком. Байдара была совсем испорчена. Вокруг нее на песке виднелись пятна крови. Люди тихо подошли к байдаре, но вдруг изнутри ее донесся мучительный стон.
Осторожно и молча, люди вынули из байдары избитого, покрытого кровавыми струпьями и подтеками человека. Человек был чужой, — маленький и толстый. Он сам поспешил назвать себя:
— Я Тинь-Тинь, — простонал он. — Вы должны меня знать, я чаучу.
Только теперь колхозники узнали в избитом богатейшего оленевода Чукотки. Он всегда кочевал по тундре, очень редко приезжая в прибрежные стойбища. Кулак Тинь-Тинь был богат и могуч, его боялись все чаучу тундры.
И вдруг этот Тинь-Тинь, избитый и жалкий, оказался в испорченной кем-то байдаре. От неожиданности многие испугались: колхозники давно не покидали стойбища и не знали новостей тундры.
Но Тинь-Тинь отлежался, напился горячей нерпичьей
